"Если ты объятий не раскроешь..."

      В этот день в Облачных Глубинах выпал первый снег. Белые хлопья щедро сыпали с неба, накрывая землю и здания морозным одеялом. Только в резиденции некому было восхищаться невероятной красотой природы: Гусу погрузился в траур.       На церемонию погребения Вэй Ин не пришел. Младшие адепты сбились с ног, разыскивая его по всей территории Облачных Глубин, однако, так и не нашли. Лань Цзинъи предложил спуститься в Цайи, но был остановлен главой Ордена: если Старейшина не хочет быть найденным, все попытки тщетны. Но даже Лань Цижэнь не посмел осуждать за подобное поведение супруга своего покойного племянника. Лишь главы мелких орденов в такой скорбный для гусуланьцев день не преминули почесать языком, мол, что вы хотите от этого Старейшины Илина: может, он и сгубил своего супруга, а потом сбежал, чтобы снова начать творить темные дела. От пересудов и сплетен не спасали ни предупреждающее покашливание Лань Цижэня, ни трещавший от раздражения своего хозяина Цзыдянь Цзян Чэна, ни настойчивое постукивание веера о ладонь Не Хуайсана. В середине прощальной церемонии, когда шум от голосов становился все громче, а предположения клеветников нелепее от слова к слову, в зале неожиданно воцарилась тишина, прерываемая лишь всхлипами учеников Ордена. Заклятие молчания сразило всех злословников толпой, и под силу такое было только одному человеку на церемонии — главе Ордена Гусу Лань.       Присутствующие на погребении заклинатели с самого начала с любопытством ожидали появления Цзэу-цзюня: до многих доходили слухи, что после смерти своих названных братьев Лань Сичэнь ушел в добровольное затворничество и уединенную медитацию. Каким же он предстанет перед собравшимися на похоронах собственного брата? И удивлению не было предела, когда Лань Хуань появился перед ними, словно сошедший на землю небожитель: в сияющих белых одеждах, с дежурной улыбкой и прямой спиной — смерть младшего вбила в него стальной стержень. Как будто не он несколько дней не вставал с постели, не в силах прийти в себя от горя; как будто не было порыва безумия, когда в забытьи он выхватил Шоюэ, приставив к своему горлу. И только вмешательство Лань Цижэня спасло Цзэу-цзюня от непоправимой ошибки.       Вэй Ин не пришел ни на следующий день, ни неделей позже. Глава Цзян, все это время гостивший в Облачных Глубинах в надежде поговорить, наступив на горло обиде и гневу, с опальным братом, в итоге был вынужден вернуться в Пристань Лотоса, так и не исполнив задуманного. Сколько бы отряды гусуланьцев ни прочесывали ближайшие деревни, сколько бы ни наведывались на Луаньцзан, — все усилия оказались напрасными. Тогда и было решено, что если господин Вэй к концу второго месяца не появится в Гусу, отправить на его поиски отряд адептов, попросив помощи у орденов Не, Цзинь и Цзян.       И Вэй Ин вернулся. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами он сам стал похож на тех мертвецов, которыми командовал в прошлой жизни. Вэй Усянь не рассказывал никому, даже Сычжую, где он пропадал и что делал все месяцы, и спрашивать никто не решался. Главные опасения о том, что смерть Лань Чжаня могла возродить в нем темного заклинателя, — не оправдались: Орден вздохнул с облегчением. А через несколько дней после возвращения Старейшина сам обратился к Лань Сичэню с просьбой преподавать у младших адептов и участвовать в ночной охоте. Жизнь в Гусу продолжалась.       Так прошло несколько лет. Но каждый житель Облачных Глубин понимал, что перед ними теперь не тот Вэй Усянь, который балагурил и нарушал правила круглые сутки, бесстыдно прикрываясь при этом спиной Лань Чжаня; вечная головная боль Лань Цижэня и верный помощник Лань Сичэня. Нет, он по-прежнему шутил и улыбался, опаздывал на занятия, препирался со своим ослом, игрался с кроликами и жутко раздражал учителя Лань. Просто привычки, исполняемые на автомате: эти обычные поступки были в действительности лишены всякого смысла. Вэй Ин стал чаще запираться в своем доме, не посещал собрания и советы, а «Улыбка императора» в особенно тяжелые дни стала незаменимым спутником мужчины с одним отличием: в прошлом он пил, в настоящем — напивался. Часто в цзинши заглядывал Сычжуй со своим цинем (к Ванцзи учитель Вэй никого не подпускал), чтобы вместе помузицировать. Тогда Вэй Ин непременно просил его сыграть «Призыв». И каждый раз, когда последние пронзительные ноты мелодии взрезали безмолвность дома, надежда, теплившаяся в сердцах двух близких людей, практически отца и сына, сменялась на глубокую печаль и слезы у одного и болезненное отчаяние и отрешенность у другого. Старейшина теперь на себе ощущал тяжесть груза, который нес его Лань Чжань на протяжении тринадцати лет. И понимал, что у него нет достаточного количества душевных сил вытерпеть эти страдания.       Однажды осенним промозглым утром Вэй Ин просто собрал свои пожитки, готовясь оставить место, где произошли самые счастливые и самые печальные события его жизни. О своем решении уйти Вэй Ин поведал только плачущему Лань Юаню, простившись с ним накануне, но не удивился, когда на пороге цзинши столкнулся с Лань Сичэнем. — Ухóдите, молодой господин Вэй. — Глава, — Вэй Ин склонил голову в приветствии: ему незамедлительно ответили тем же. — Я хотел зайти к вам и попрощаться, но вы опередили меня. — Почему вы покидаете нас? Мы чем-то вас обидели? — Цзэу-цзюнь, не думаю, что мне здесь когда-либо были рады, — усмехнулся Вэй Усянь. И усмешка эта не имела ничего общего с прошлой хитрой и одновременно нежной улыбкой, которую он дарил всем вокруг при живом муже. — И не говорите, что не мечтаете увидеть сию минуту перед собой Ханьгуан-цзюня, а не меня.       Ненадолго дом окутался давящей, неуютной тишиной. — Да, я хотел, чтобы на вашем месте сейчас был Ванцзи, — помолчав, ответил Лань Сичэнь. Поистине, в Ордене Гусу Лань не умели лгать! — Но теперь это в прошлом. Я много размышлял о случившемся и пришел к выводу, что второй вашей смерти А-Чжань бы не пережил. Увидеть его смерть в настоящее время или смотреть, как он мучительно сгорает в пламени горя и боли без вас — какая разница? — на последних словах оба мужчины горько усмехнулись. — Останьтесь, господин Вэй. Будьте моей памятью о брате. — Вот она, ваша память, — прошептал Вэй Усянь, указывая себе за спину. Там на низком столике лежали молчавший долгое время гуцинь и невынимаемый из ножен Бичэнь. Оглянувшись, Старейшина еще раз огладил взглядом дорогие ему вещи: их он оставлял в Ордене, как напоминание о том, кем являлся для Гусу Второй Нефрит клана Лань. Но в мешочке цянькунь, были спрятаны более ценные для Вэй Ина предметы: лобная лента Лань Чжаня, верхняя накидка — единственная, которая сохранила еще запах мужа, его заколка для волос и другие мелочи, с которыми Вэй Усянь не захотел расставаться. — Отдайте гуцинь и меч А-Юаню, когда придет время. Они должны принадлежать ему. Прощайте, Цзэу-цзюнь. — Господин Вэй!       Но Вэй Усянь не обернулся. Проходя через врата, мужчина снял с пояса нефритовый жетон и положил его на мраморную ступеньку. Больше он ему не был нужен.       Вэй Ин поселился в той деревне, рядом с которой случилось несчастье с его мужем. Сначала он жил на единственном здесь постоялом дворе, оплачивая свое проживание серебром из мешочка Лань Чжаня, который тоже прихватил с собой. Но в один из дней ему довелось спасти от какой-то разбушевавшейся водной нечисти сына поселкового старосты господина Вана. В благодарность (от денег заклинатель отказался) семейство выделило ему маленькую комнату в своем доме и настояло на его проживании в ней. Неторопливая жизнь, лишенная тревог и волнений, работа в поле, охота, не ночная для уничтожения демонов, а обычная, для пропитания — вот и всё размеренное существование деревенского жителя. То, о чем они так мечтали вместе с гэгэ…       Сколько бы хозяйка дома ни спрашивала о прошлой жизни своего гостя (настоящего имени Вэй Ин не раскрывал, назвавшись Мо Сюаньюем), ответом ей всегда были пара шуток и улыбка молодого мужчины. Хотя однажды, напившись до беспамятства, Вэй Ин прошептал, как в бреду: «Я любил. Я был счастлив. Но это было вчера».       Когда становилось особенно плохо, Вэй Усянь уходил как можно дальше от деревни, в заросли леса или устье реки, доставал флейту и играл «Забыть о сожалениях». Обычно в такие дни Вэй Ин возвращался в свой «приют» с ранами на груди и руках, словно до того он побывал в схватке с диким зверем. И каждый раз находились правдоподобные отговорки подобного состояния, подкрепленные искренней улыбкой. Хозяйка вздыхала и охала над этими историями, помогая постояльцу обрабатывать и перевязывать раны, и не знала, что Вэй Ин в безумстве сам расцарапывал себе грудь, как будто пытался вырвать ноющее и тоскующее сердце. Но улыбающееся лицо было отличной маской для сокрытия такого рода подробностей.       Сегодня, спустя тринадцать лет после смерти супруга, Старейшина впервые позволил себе заплакать. Скитаясь вдоль реки, он случайно забрел в какую-то пещеру, и воспоминания захватили и так уже воспаленный мозг. И вдруг Вэй Ин понял, чтó он упускал из виду все прошедшие тринадцать лет. Годы безжалостно стирали из памяти любимый облик, и сейчас, как бы он ни силился вспомнить, лицо Лань Ванцзи было размыто, будто бы на него смотрели сквозь мутное стекло.       Сила воли уже не могла остановить соленые капли, стекающие по щекам и падающие на одежду, руки и каменную почву вокруг. Ноги подогнулись, и мужчина рухнул на землю, порвав штаны и разодрав в кровь колени. Он метался, как в бреду, шепча одно слово «Вспомни!». Но всё проходит: и ярость постепенно уступала место удушающему горю, а слезы высыхали или безжалостно стирались ладонью.       Как много прошло времени с момента его прихода в пещеру, Старейшина не знал. Уже успокоившийся, Вэй Ин лег на холодную землю, свернувшись в клубок, и поплотнее закутался в накидку покойного мужа, которую всегда носил с собой в мешочке цянькунь. Странно… На ней даже после стольких лет остался тонкий, едва слышимый аромат сандала. Больше он не вернется в дом господина Вана. Пришло время встретиться с супругом.