Славкино наследство

Навигатор показывал три с половиной часа, но я знал, что на каком-нибудь железнодорожном переезде мы точно постоим, возможно, и не на одном. Количество дачников даже для подходящего к концу сезона было впечатляющим, и если бы мы не выехали так рано, дорога могла занять еще дольше. Ездить по этому направлению я не особенно любил, но у нас с друзьями было излюбленное место для кемпинга, менять которое мы не собирались, раз уж нашли идеальное. В пути Евгения действительно сморило. Поначалу он честно пытался не спать: смотрел в окно, переключал радиостанции, даже спрашивал меня о том, куда мы именно едем. Но потом начал клевать носом и вскоре уронил подбородок на грудь и окончательно задрых. Несмотря на то, что музыка ему явно не мешала, я всё же убавил звук до минимума и хмыкнул. Ну вот, почти как я обещал — проснется уже в лесу. Даже вырубать Женька не потребовалось, он сам вырубился. Евгений мирно дремал всю дорогу, только изредка открывал глаза и слепо смотрел на дорогу, но сразу засыпал снова. Только когда до пункта назначения оставалось полчаса, мне пришлось неожиданно резко тормознуть из-за того, что впереди какой-то дятел затупил на светофоре, и от этого движения Женя совсем проснулся. Со сна он выглядел немного дезориентированным, но быстро пришел в себя и хрипло спросил: — Сколько я проспал? Сосед потянулся, практически упираясь скрещенными пальцами в лобовое стекло, и зевнул. Я мельком глянул на него. Не сказать, чтобы видок у него был отдохнувший, но утреннее оцепенение с него спало. — Часа три. Скоро приедем. Слушай, а у Игоря была женщина? — И тебе доброго утра, — саркастически хмыкнул он, намекая на внезапность моего вопроса, но потом снова зевнул и всё-таки безропотно ответил. — Была. Марьяна. Но он расстался с ней еще до того, как узнал о болезни. — Почему? — Ну… — Женя замялся, будто ему казалось неловким об этом говорить. Тем не менее, он продолжил, и я понял, откуда неловкость. — Она была не в восторге от того, что он меня приютил, и постоянно пилила его на эту тему. Ему надоело, он сказал, что не помнит, когда это они поженились, чтобы она ему так мозг выносила, и она его послала. Он не сильно расстроился даже, мол, всё равно между ними это было не всерьез, а так, «для здоровья», как он любил говорить. Я едва удержался от смеха. Вот так фокус! Выходит, Женя не только мою личную жизнь разрушил, но и Игоря. Ржать хотелось нестерпимо, но я понимал, что не стоит, поэтому только хмыкнул. Заметив, что Женёк смотрит на меня вопросительно, я сказал: — Игорю никогда не везло с женщинами, во всех находил что-то, что беспощадно критиковал. У него только однажды была большая и чистая любовь, но она оказалась не такой уж и чистой, не дождалась из армии, изменила с кем-то и вышла замуж. После этого он не то чтобы женоненавистником стал, но всегда относился к женщинам по большей части потребительски. Мама говорит, что то предательство его подкосило и навсегда сформировало его отношение к противоположному полу. Думаю, в тот момент мы синхронно вспомнили про мою бывшую Полинку, которую Женёк вероломно и показательно трахнул, потому что его щека и ухо порозовели, и он быстро проговорил: — В общем, вскоре после этого ему стало плохо, потом пришли результаты биопсии, и, сам понимаешь, тогда уже было не до отношений. А почему ты вдруг спросил? — Да так… — отмахнулся я поначалу, задумавшись, а потом всё-таки поймал мысль. — А хотя, почему да так? Очень логичный вопрос. Ты был с ним всё это время, знаешь о его жизни больше, чем я. Было бы у кого еще спрашивать, я бы спросил, но есть только ты. Женя странно закашлялся, словно поперхнулся воздухом, и помахал рукой в знак согласия. — Ладно, я понял. И больше до конца поездки мы не разговаривали, хотя я то и дело порывался продолжить тему, но останавливал себя до того, как открывал рот. Бомбардировать только что проснувшегося Женька вопросами об Игоре представлялось не лучшим началом выходных. *** То, что Женёк и кемпинг — понятия несовместимые, всем стало ясно, как только он выбрался из машины. — Эт чё такое? — спросил Серый, от удивления забыв поздороваться и кивая на Женин полупустой городской рюкзак. — Тебе Славка не сказал, куда вы едете? Это тебе тут не понадобится. — Мне с ним комфортнее, — хмыкнул Женя, пожимая протянутую Ваней руку. — Ты разве не знал, Серёж, что у людей, которые носят рюкзак, он прирастает к спине в конце концов? — схохмила Илона и подошла к нам. — Привет, ребят. Давайте палатки поставим по-быстренькому, раз мы все уже приехали, и мы с Леной пойдём фоткаться. Погода просто шепчет! *** И пусть кемпинг был Евгению чужд как понятие, палатки он ставил столь мастерски, будто всю жизнь только этим и занимался. После моего короткого инструктажа мы методично установили палатку, при этом управились даже быстрее остальных. Казалось, Жене нужно было всего лишь понять алгоритм какого-то действия, выстроить его в голове, и всё, дальше он мог уверенно воспроизводить это действие. Наверное, именно поэтому у него было так хорошо с программированием и музыкой. И именно поэтому Женёк так быстро учился. Мне подумалось, что как раз эту его черту разглядел Игорь, и она расположила его к нему. Дядя был особенно благосклонен к решительным и быстро соображающим людям, и Женёк несомненно попадал в категорию тех, кого Игорь мог уважать. Чем больше я узнавал Евгения, тем понятнее мне становилось, почему Игорь его приютил, этого абсолютно чужого человека. Поначалу этот вопрос не давал покоя ни мне, ни матери, но я получал свои ответы с каждым днем, проведенным с бывшим дядиным квартирантом. Игорь видел людей насквозь, и ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что Женя стоил его веры. И не просто веры — его доверия. Такого доверия, чтобы рядом с ним умереть. В такие моменты я не знал, завидовать Женьку или ненавидеть его. Или ненавидеть, потому что завидовал. Наверное, я до сих пор не мог простить ему того, что он отобрал у меня последние моменты с дядей и возможность попрощаться. Он мог бы позвонить, рассказать, но он настолько чтил желания Игоря, что не сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий человек — поставил в известность семью умирающего. И это раздирало меня в лоскуты. С одной стороны, его преданность Игорю стоила многого, но с другой… Знать, как близок я был с дядей, и всё равно позволить тому скрыть свою болезнь? Какая сволочь так поступает? Вопрос в любом случае риторический, ибо вот эта сволочь, ставит рядом со мной палатку и в ус не дует, не подозревает, как сильно у меня руки чешутся свернуть ему шею за то, что позволял Игорю держать меня на расстоянии до самой его кончины. Такое не прощают, не прощают ведь? Хотя откуда мне знать, это не хрестоматийный случай, и некому мне рассказать, как правильно. Придется самому решать, заслуживает Женёк моего прощения или нет. *** Когда палатки были готовы, все рассредоточились в соответствии со своими интересами. Ваня и Серый взяли удочки, ведёрко с опарышами и флягу с чем-то горячительным, и двинулись к речке, строя планы, сколько рыбы они сегодня наловят. «Нисколько», — мысленно пророчил я. Не первый год знал я своих корешей, не первый… Илона с Леной вооружились зеркалкой и загадочным реквизитом и ушли в другом направлении, чтобы сделать какие-то суперские постановочные фотографии на лоне природы, которые Илона планировала уже месяц. Нам с Женьком, как самым неприкаянным, было велено сходить в лес, насобирать валежника для костра. Лес так лес, рассудил я, природа-мать хороша во всех своих проявлениях. Сосед моего энтузиазма по-прежнему не разделял. Закусанный мошкарой Женек матерился сочно и творчески. Когда я поимел глупость рассказать ему о медведке, он сделал лицо мученика и клятвенно пообещал никогда больше не связываться со мной и моими затеями. — Как так-то, слушай? — недоумевал я. — Пацанами мы все на природе тусовались, на даче там, а ты прям городской житель до мозга костей. — Не было дачи, и природы вокруг тоже особо не было, — фыркнул Женя. — Весь тусыч был в гаражах чьих-нибудь, на стройках или на заброшках. — Хуёвое у тебя было детство, — посочувствовал я и, когда Евгений состроил мину, добавил, — а меня Игорь приучил к походам. С детства меня по лесам и озёрам таскал, я так и привык. — Не сомневался даже, — фыркнул Женя. — Он рассказывал, как однажды не уследил за тобой, и ты пизданулся в овраг и сломал руку, а ему пытался доказать, что это фигня и пройдёт за пять минут, только бы он тебя не отвозил обратно в город. — Было дело, — ухмыльнулся я, в очередной раз подумав, насколько крипово то, как много Женёк обо мне знает из-за Игоря. А потом удивил сам себя, поняв, что меня это, в общем-то, и не колебёт. По крайней мере, не так сильно, как должно бы. Очевидно же: в том, что касалось этого странного треугольника, состоящего из меня, Женька и мёртвого Игоря, нормального было очень мало, так что крипово или нет, пора было как-то с этим смириться. А потом мне под ногу вдруг попался камень, и, обремененный валежником в руках, я совершил нырок вперед и встретился с землей с далеким от цензуры комментарием. Поднимаясь, заметил, что пластырь с полученного накануне пореза съехал, в рану набилась грязь, и она снова закровила. Я уже инстинктивно собрался засунуть палец в рот, как Женя крепко перехватил мою руку. — А ну стоять! — неожиданно рявкнул он и дёрнул мою ладонь к себе. — Инфекцию хочешь занести? Тебе руки для работы не сильно нужны, как я посмотрю? — ехидно поинтересовался он, скинул со спины рюкзак и открыл его одной рукой, всё ещё удерживая мои пальцы другой. Я с интересом наблюдал, как он достает из рюкзака мини-аптечку и вытаскивает из нее какой-то пузырек, тюбик и пластырь. — Ну ты, блядь, перестраховщик, — протянул я, впрочем, не протестуя, пока он чистил и обрабатывал рану. — Не перестраховщик, а подготовленный, — фыркнул Женёк и несильно пихнул меня в плечо. — Я теперь понял, зачем ты меня с собой взял, ты же, блин, придурок безбашенный, кто-то должен тебя от тебя самого спасать. — Как с Полинкой, что ли? — поддел я, так как не смог удержаться, и сосед ожёг меня злым взглядом, но ничего не ответил. В очередной раз подумав о том, как херово не уметь держать язык за зубами, я собрал разбросанный при падении валежник, и мы пошли обратно в лагерь. *** Когда с рыбалки вернулись мои кореша, мы с Женей и девочками уже успели забацать костер, поставить мангал и начать жарить шашлык. Товарищи рыбаки успеха в своем деле не снискали: как я и подозревал, весь улов составили две милипиздрические рыбешки, которых не то что на уху — даже кошке бы на обед не хватило. — Это что такое? — спросил я, глядя на добычу с осуждением и пытаясь придать голосу максимум суровости. — Да не клюёт что-то вообще, — почесал в затылке Серый. — Что, не было клёва, да? — поддела Илона. — Ага, сегодня не было клёва… — с хитрой рожей начал Ваня и сделал драматическую паузу, но девушки уже фейспалмили, потому что все понимали, какая баянистая шутеечка последует дальше. — … потому что клёво было вчера! — хором проорали Ваня с Серым и захохотали, пихая друг друга в плечо в порыве чувств. Юмор хоть и был сортирный, но ржали эти два лютика-ебанутика так заразительно, что даже Женя усмехнулся. — Это что же получается, мы без ухи из-за вас, бухариков, останемся? — с неудовольствием спросила Илона, надув губки и пихая Серёгу в бок. — Отставить панику, — успокоил я девушку и сгонял к машине за сумкой-холодильником. Когда вернулся, достал из сумки-холодильника пакет с рыбой, кинул Серёге, и он ловко поймал его, посмотрев на меня с немым вопросом. — Что бы вы без меня делали, бестолочи? — ухмыльнулся я. — Так ты в нас не верил? — с деланным разочарованием проговорил Серый. — Да, Славон, это оскорбительно, — подтвердил Ваня, поцокал языком неодобрительно и почти сразу хохотнул. — Вот поэтому я с тобой и дружу, всегда себе соломки подстелишь, а заодно и остальным. — Зубоскал, — фыркнула Ленка, давая ему легкий подзатыльник. — Молодец, Слав, я тоже немного рыбы захватила. — Да что такое, никто в нас не верит! — на сей раз натурально возмутился Серый, а Ваня похлопал его по спине. — Репутацию не пропьешь, братан. Рыбаки из нас посредственные, не то что из Славки перестраховщик. Я скорчил ему рожу. — Не перестраховщик, а подготовленный, — ответил я, и никто не понял, почему мы с Женьком вдруг заржали как два дебила. *** После сытного обеда мы расположились у костра — греться, наслаждаться пивом и отдыхать, и я попросил у Женька расчехлить гитару. Он безропотно сходил к машине и принес инструмент. — Что вам сыграть? — спросил он, усевшись напротив меня, между Леной и Илоной. — Жень, а сыграй свою любимую, — попросила Лена внезапно. Сосед пожал плечами. — У меня нет любимых. Точнее, их слишком много, так что они любимые больше под настроение. — Тогда сыграй ту, что сейчас под настроение. — Ладно, — Женя устроил гитару поудобнее и тронул струны. Проигрыш я узнал бы и из-под толщи воды, несмотря на то, как отличалась акустика от студийной версии. О да, эту песню Женёк любил в последние недели особенно сильно, я слышал ее не раз и не два. Я помимо воли вспомнил, кто именно в свое время познакомил меня с русским роком вообще и с творчеством группы Агата Кристи в частности. Мой любимый и единственный дядя был своего рода помешан на музыке, он притаскивал мне без счёта кассет, потом дисков, потом просто кидал ссылки на разные композиции, и всегда бил без промаха, на его вкус я мог положиться абсолютно спокойно. На шестнадцатый день рождения он подарил мне навороченный проигрыватель виниловых дисков, не из старых, теперь уже винтажных, а новодел, но очень крутой, и с тех пор мы вместе коллекционировали винил. Несмотря на свои очень определенные пристрастия в музыке — олдскульный рок, наш и зарубежный — Игорь никогда не отзывался плохо ни о каких других стилях и исполнителях. Когда я в подростковом возрасте старался казаться круче, чем был, и начал обсирать при нем своих одноклассников, слушающих хип-хоп или драм-энд-бейс, Игорь осадил меня и объяснил, что с их точки зрения наша любимая музыка — отстой и дерьмо мамонта, и спросил, понравилось бы мне знать, что кто-то за моей спиной поливает грязью мои вкусы. Это Игорь научил меня никогда не осуждать чужие предпочтения и всегда стараться сначала поставить себя на место других и подумать, как бы я чувствовал себя сам в отличающейся от моей ситуации. Голос Евгения оторвал меня от навевающих тоску мыслей об Игоре, заставив сконцентрироваться на песне. Возможно, я только в тот момент до конца осознал текст — слушал и слышал. — Зима сбежала, суетливо хлопнув дверью, и в душу ломится обманщица-весна. Нам остается лишь оплакивать потери и врать себе, что это лето навсегда. В дыр-рявых душах так давно сквозняк и ветер-р-р, как в этой кухне с этой трещиной на стекле. Я ничего не жду, не чувствую, не верю… Только себе, только тебе… Я слушал, как поет Женя, как играет голосом, как вибрирует его «р» в слове «ветер», прямо как у Самойлова, и откровенно наслаждался. С каждым разом у него получалось всё лучше и лучше, насколько я мог судить. А он, казалось, забыл, что у него вообще есть слушатели, просто наслаждался собой, песней и гитарой, смотря куда-то сквозь нас, двигая головой в такт, словно он полностью ушел в эту песню, как в другое измерение, и нас, как аудитории, для него не существовало. А меня вдруг словно пыльным мешком огрело осознание собственной неправоты, когда я начал думать о дяде. Как мне вообще в голову пришло, что Женя, с его-то ориентацией, не мог любить Игоря, если Игоря невозможно было не любить? Мудрый, справедливый, заботливый, харизматичный мужик, интересный во всех отношениях — у Женька не было шансов устоять. И как предан он оказался объекту своих невзаимных чувств, оставался с ним до самой смерти, выполнял обязанности сиделки, забыв о своих нуждах, и мучился пониманием того, что скоро наступит неизбежный конец. Я попытался представить себя на его месте. И тогда-то осознание всей трагедии Евгения догнало меня в полной мере и долбануло со всей силой. Так что на мгновение стало трудно дышать. Прости, неизвестная тетя-психолог, но ты и вправду дура, это действительно любовь, ничем иным это быть не может. — Я тебя ненавижу-вижу, но ко мне ты всё ближе-ближе. Ты меня ненавидишь, но-но-но, но ко мне ты всё ближе всё равно. В середине припева Женя вдруг взглянул прямо мне в лицо, на удивление не сбившись ни с ритма, ни с текста. Я хотел улыбнуться, поняв наконец, почему он так прикипел к этой песне, но лицевые мышцы отчего-то не слушались, их будто заморозило. Улыбаться не получалось. — Я тебя ненавижу-вижу, но ко мне ты всё ближе-ближе. Ты меня ненавидишь, но-но-но, но ко мне ты всё ближе всё равно.