Славкино наследство

Вскоре после визита Марьяны мы с соседом опять неожиданно посрались практически на ровном месте. А всё потому, что Женя выбрал совершенно неудачный момент для подобного разговора — я был уставший и раздраженный из-за проблем на работе, настроение в целом оставляло желать лучшего, и его выбор темы подействовал на меня как красная тряпка на быка. Ничто не предвещало, как говорится. Мы довольно мирно ужинали и обсуждали какую-то ничего не значащую поеботу. Я уже почти расслабился и перестал думать о своих тяготах жизни, и тут сосед поджег метафорическую спичку и бросил ее в метафорическую канистру с бензином. — Тебя всё ещё злит, что в последние месяцы его жизни с ним рядом был я, а не ты? — внезапно поинтересовался Женя, словно мы не говорили минуту назад на совершенно другую тему. Я удивился вопросу, но ответил честно: — Очень. — Но ты понимаешь, почему он хотел уйти именно так? — с нажимом спросил Евгений. — Да, ты уже говорил, он хотел оставить о себе «иную память», — отмахнулся я, делая пальцами кавычки на «иной памяти», и во мне вдруг вновь всколыхнулось раздражение, пуще прежнего, потому что рабочие сложности были хотя бы в перспективе решаемы, а вот этот вопрос явно не был, Женёк наступил мне на любимую мозоль. — Только это всё брехня. Это в нем болезнь говорила. Ты не должен был идти у него на поводу, ты должен был сообщить нам. Женя хмыкнул. По моему тону, по всей просочившейся в это обвинение горечи он наверняка понял, что я так и не простил ему того, что он не поставил нас с матерью в известность раньше. — Тогда подумай вот о чем: у вас он хотел оставить другую память о себе, память, не отягощенную его долгими страданиями, почему? Потому что он вас любил, ценил больше всего и всех остальных. Он не хотел быть обузой, не хотел разочаровывать, он оберегал ваш душевный покой до самого своего ухода. А я ему никто, человек с улицы, на меня ему было наплевать. Слушать его приправленные пафосом выводы было напряжно, но терпимо, однако от последней фразы у меня всё же упало забрало. Кулаки сжались сами собой от его такого дикого умозаключения. И не просто дикого, а абсолютно долбоёбского. — Ему не было на тебя наплевать, что ты, блядь, несёшь? Он взял тебя к себе, пустил в свою жизнь, он оставил тебе наследство, он доверял тебе до такой степени, чтобы рядом с тобой умереть! — я понял, что повышаю голос, но мне было фиолетово, меня уже несло. — Откуда ты, сука, вообще взялся? Кто ты, блядь, такой, чтобы он тебе так доверял? Не мне, а тебе! Как это в твоём представлении вяжется с «наплевать», имбецил? — Что, поменялся бы со мной, думаешь? — Женины глаза сузились. — Поменялся бы, — твердо ответил я, глядя на него с неприязнью. Думаю, в тот момент я ненавидел его сильнее, чем когда-либо до этого. Сосед резко поднялся, протягивая мне руку. — Вставай, поехали. — Куда? — В хоспис. Поволонтёришь там с месяцок, а потом я посмотрю, как ты заговоришь. — В хосписе у меня нет родных, полоумный ты. Дело не в этом, как до тебя не дойдёт? — А до тебя никак не дойдёт, что Игорь для тебя этого не хотел! — почти прокричал Женя мне в лицо. Я закрыл глаза и досчитал до пяти, чтобы успокоиться и не въехать ему по физиономии. Открыв их снова, я мог худо-бедно продолжать разговор без порывов устроить мордобой. — Так, Женя, ты сам завёл этот разговор. Ты хочешь поругаться и поорать, или что? — Я хочу, чтобы мы друг друга поняли, — с досадой проговорил он, снова садясь за стол. «Я не хочу, чтобы ты меня за это винил» — услышал я невысказанный, но такой громкий подтекст. — В итоге никто никого не понял, — фыркнул я. — Давай так: скажи мне, твоё отношение к Игорю изменилось от того, что ты видел его больным и умирающим? — Нет, конечно, — возмущенно выплюнул Женя, глядя на меня так, будто я его оскорбил. — А мое почему должно было? — очень весомо, как я надеялся, поинтересовался я в ответ. Но Женёк мой весомый довод на хую вертел, по всей видимости. — Ты любишь быть беспомощным? — спросил он, полностью игнорируя мою предыдущую реплику. — При чем здесь это? — Представь себе: месяцами смотреть, как дорогой тебе человек угасает, и понимать, что ничего не можешь сделать. А теперь ответь на два вопроса: зная Игоря, ты думаешь, он хотел бы этого для тебя и твоей мамы? И второй вопрос: точно поменялся бы со мной? Мы так никогда и не придем к согласию, понял я вдруг. Женя всегда будет думать, что поступил верно, а я всегда буду думать, что он поступил как мудак. Но нам не обязательно соглашаться, убеждать друг друга, спорить до хрипоты. Вопрос только в том, смогу ли я переступить через это, перестать винить Женю в том, что он не сообщил о состоянии Игоря. Пока что я не чувствовал в себе готовности его простить, и то, что он форсировал этот разговор, только подливало масла в огонь. — Не, нахуй, с тобой невозможно разговаривать, я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму, давай просто закончим на этом. — Конечно, ты же даже не пытаешься вникнуть в то, что я хочу до тебя донести, — Женя раздраженно откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Знаешь, ключевым во фразе «понять друг друга» является «друг друга», а не так, что я тебя понимаю, а ты продолжаешь вдалбливать мне свою точку зрения. И кто еще не пытается вникнуть? Реально, Женя, нахуй это всё. Я встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул, достал из бара первую попавшуюся бутылку и ушел с кухни. Пить одному, да еще в таком настроении, было откровенно дурацкой затеей, и это редко хорошо заканчивалось, но это был самый доступный и быстрый эмоциональный обезбол, который я мог себе позволить. Поскольку жизнь меня ничему не учит, конечно же, я совсем не подумал о том, что во многих случаях вместо ментального обезбола алкоголь может послужить катализатором куда более хренового состояния. Так и вышло, собственно. Ближе к ночи я не только не успокоился, но моя злость на Женю достигла каких-то библейских масштабов, не иначе. В противном случае я бы не ворвался к нему в комнату, даже не постучавшись, и не начал говорить с порога, вложив в свою речь всю желчь, на которую был способен: — А знаешь, ты прав, Игорю было на тебя наплевать. Я тебе даже больше скажу: я думаю, он знал о твоих чувствах к нему и просто тебя использовал. Ты так удобно ему подвернулся, такой влюбленный и преданный. А квартиру он тебе оставил для очистки совести. Я очень явно нарывался на очередную драку, но в этот раз Женя не стал бросаться на меня с кулаками, вместо этого он покачал головой, грустно улыбнулся и сказал: — Иди проспись. — Иди на хуй, — огрызнулся я, раздосадованный тем, что он не ведется на провокацию. — Придумай что-нибудь новое, — хмыкнул сосед. — На один и тот же хуй так долго ходить невозможно. Он явно троллил меня, и, если бы я не был так зол, я бы посмеялся вместе с ним. — Ну да, я и забыл, ты же у нас знаток хуёв, на какие только не ходил, — издевательски проговорил я. Женя нехорошо прищурился. — Дверь закрой с той стороны, — процедил он, давая понять, что разговор окончен. Он совершенно точно не был настроен ни на какой антагонизм, и мне ничего не оставалось, кроме как повернуться и уйти. Когда я взялся за ручку двери, он окликнул: — Слав. Я обернулся, и он сказал: — Ты прав, мне не следовало поднимать эту тему, извини. — Да ёб твою… — пробормотал я и вышел наконец из его комнаты, хлопнув дверью посильнее.

***

Утро встретило похмельем и раскаянием. Худшие утра — они именно такие. И что-то за время совместного проживания с Женьком они заметно участились. Тенденция наметилась невеселая, прямо скажем. «Да, Слава, последовательность не твоё второе имя», — самокритично говорил я себе, коря себя за поведение накануне. Странно проявлялась моя забота по отношению к Жене, конечно. То я пытался оградить его от Марьяниной злобы, то сам же и добивал своими жестокими словами. Но я ничего не мог поделать с тем, как он меня бесил порой. Иногда казалось, что, если я сделаю больно ему, то мне самому перестанет быть больно. Естественно, это так не работало. Наоборот, потом становилось только хуже, потому что совесть вполне отчетливо объясняла, что я вел себя как мразь, и многих моих выпадов сосед совершенно не заслуживал. Само собой, не только Женина роль в судьбе дяди не давала мне покоя, он не давал мне покоя сам по себе. Я подозревал, что львиная доля моей на него злости была прямым следствием других чувств, которые я к нему очевидно испытывал. Снова и снова я задавался вопросом: как меня угораздило? Как же хорошо всё было до его появления, а теперь я словно наблюдаю, как поезд моих нормальных отношений, фигурально выражаясь, катится под откос. Хотя мне тогда и на Игоря следовало злиться: не подкинь он мне Женю вместе с наследством, ничего бы не случилось, жил бы я себе спокойно, горевал по дяде тихонько, не мучался противоречивыми чувствами к чёрти кому… Злиться на Игоря выходило плохо, не специально же он Женька на меня спихнул. Нет, спихнул-то специально, но на такой поворот он наверняка не рассчитывал. И явно не он виноват в том, как меня переклинило. Виноват только я сам. Ну и соседа винить получалось легко, что уж греха таить, винить Женю вообще вошло у меня в привычку. Тем утром я как никогда радовался перспективе свалить на работу, пусть меня там и ждал разбор полетов за косяки предыдущего дня. Пожертвовав завтраком, чтобы не взаимодействовать с соседом с утра, я уехал в офис раньше, чем обычно, и весь день думал, что надо бы извиниться, и где бы взять на это хладнокровия. Вечером, когда мы всё же пересеклись дома, я пробормотал нечто похожее на извинение за бессмысленную грубость, Женёк великодушно кивнул, и инцидент был исчерпан. По крайней мере, на поверхности. На деле же Женин вопрос и весь этот голимый разговор засели неприятной занозой. И добавляло горечи то, что я понимал: отчасти я сам это допустил, позволил Игорю держать меня на расстоянии, держать меня в неведении. Я был так занят своей жизнью, что даже не понял, что дядя что-то скрывает. Ни я, ни мама не встревожились, когда он отдалился. Он так умело плел о своей занятости по телефону, что у меня и мысли не возникло, что что-то может быть не так. Будь я чуть внимательней, чуть настойчивей, кто знает, может, Игорь бы и не ушел, не попрощавшись. Тем не менее, от того, что меня снедала собственная вина за то, что проебланил возможность проститься с дядей, винить Женю я не переставал. Я-то ее по неведению проебланил, а вот для него это был сознательный выбор — знать и не рассказать. Он, как и Игорь, сделал выбор за меня. И, будто самого этого факта было мало, он еще считал, что добродетельно и благородно поступил. Где-то тут наши понятия о добродетельности и благородстве расходились настолько, что хотелось встряхнуть его и ударить об стену, чтобы мозги наконец встали на место. По-хорошему, это не должно было меня так парить, Женёк был мне никем, чтобы так стремиться к взаимопониманию с ним. Не должно было, но парило.