Портрет, написанный тобой

POV: Стэн Марш Я отдавал каждую частичку себя тебе, но взамен не получал ничего. Ты продолжал смотреть на меня так же, как смотрел на всех других. Я был для тебя всего лишь частью фоновой массы. В мою сторону звучали слова, которые ничего не значили и со временем стали не более чем формальностью. Ты же был для меня всем. Я никогда не любил тебя. Ничто в жизни не остается постоянным, мир вечно искажается и иногда так сильно, что становится сложно понять, где все еще мы, а где всего лишь наши жалкие тени. Мир изменился, МЫ изменились. Никто из нас не мог точно определить момент, когда именно все вокруг стало чужим. Одно странное утро - и вот студия с запахом краски, мольберты и кисти стали тебе важнее, чем когда-либо был я. Важнее всего, чем мы когда-то дорожили. Укрытый твоей тенью, я трепетно сжимал коробку с выцветшими на солнце воспоминаниями. Внутри нее гремели радужные камушки, шелестела листва и засохшие цветы, кричали неспетые наброски песен, посвященные тебе. Прижимая железный короб к своей груди, я наивно надеялся сохранить последнее, что у меня оставалось от последних дней детства. Стоя перед входом в художественную студию, я считал до десяти и пальцами цеплялся за дверную ручку. Нас день за днем разделяла эта дверь с тех самых пор, как рисование стало для тебя важнее наших встреч. Оставаясь здесь внеурочно, чтобы доработать очередную картину, ты тратил на это часы. Я же приходил каждый раз с надеждой провести хоть немного времени с тобой. Стоило руке дрогнуть, а двери – медленно распахнуться, как дыхание спирало, будто бы впервые. Слабый скрип несмазанных дверных петель – и в нос ударяет ядовитый запах масла и растворителя, который одновременно кажется практически родным. Ты, как и обычно, сидишь на своем месте в окружение других мольбертов и отточенными движениями наносишь краску на холст. Больше здесь никого нет. Дверь захлопывается позади со слабым постукиванием, и только теперь ты отрываешь свой взгляд от работы, поднимая его на меня. Глаза цвета распустившегося мха завораживали, повергая в условное секундное оцепенение. Мое «Привет» звучит невыносимо жалко, будто бы до этого нам никогда не приходилось говорить друг с другом. - Привет, - в отличие от моего голоса, твой звучит слишком спокойно. Губы при этом почти не шевелятся, и уголки лишь едва на мгновение приподнимаются. Одной рукой поправляя лямку чехла от гитары, перекинутую через плечо, я обхожу выстроенные по кругу мольберты, медленно приближаясь к тебе, будто ведя игру с опасным хищником, и лишний раз не дыша. - Что рисуешь? – вопрос риторический, ибо и так было понятно, что море, но ты все равно отвечаешь на него и смотришь неясным поверхностным взглядом, который будто бы и вовсе проходил сквозь меня. - Подождешь? – твой вопрос раздается шепотом, и я никак не отвечаю на него, мне и не нужно. Я всегда дожидался тебя. Только ради тебя я и был здесь. Можно сказать, что студия пригрела мне место — малоразличимый табурет у окна, который я занимал раз за разом, скидывая гитару с плеча и доставая из кармана чехла слегка помятый, исчерканный, с наспех написанными стихами блокнот. Практически каждый стих в нем был посвящен лишь тебе. «Я смотрю на тебя, как в последний раз, Я вдыхаю аромат давно опавших роз, Этот мир был ничем без тебя, Эта осень давно так живет». Я хотел, чтобы ты смотрел на меня так, как смотришь на свое искусственное море с холста. Когда-то мне приходилось слышать от тебя, что то же море ты видишь и в моих глазах. Один мазок краски накладывается на другой, различные цвета медленно сливаются в один единый, которому я, будь у меня на то право, дал бы название «грусть на грани отчаяния». Кажется, что и вкус твоего моря был таким же. Тебе это совершенно не шло. За окном бушевала осень, и я словно не мог отделаться от мысли о том, что ты – ее дитя. И на грани своего сознания я никак не мог подобрать синоним для твоей осени, который бы содержал в себе что-то среднее между «золотой» и «медной». Наверно, ты был просто «моей осенью». - О чем пишешь на этот раз? – твой голос звучит так неожиданно, будто бы раздается с самих небес, заставляя все внутри одновременно кричать. Рука быстро проходится ручкой по блокноту, зачеркивая пару последних строк. Смотрю на тебя и криво улыбаюсь, на одном выдохе произнося: - Не знаю, пока не решил, - мой натянутый прерывистый смех такой же неровный, как и почерк. Тебя он всегда раздражал, и еще в средней школе ты уверял, что не смог бы прочесть его даже под дулом пистолета. Может, это было и к лучшему. Но, несмотря на все это, я по-прежнему вырывал листы из блокнота, сминая их в кулаке и пихая в задний карман джинсов. - Пойдем? – смысл вопроса доходит до меня не сразу, и я смотрю на мольберт за твоей спиной, будто бы пытаясь перебороть ощущение, что это всего лишь сон. Но не происходит совершенно ничего странного, ты смотришь на меня так же, как и всегда, и я, в конце концов, не возражаю. - Ты сегодня как-то рано, - говорю меж строк, пока ты полощешь кисти и убираешь все по местам. В последний раз стараюсь разглядеть картину, над которой ты так трепетно работал, и на мгновение мне мерещится, что море разливается с холста и перекрывает мне кислород. Не могу дышать. Рука бешено ныряет в карман ветровки, доставая оттуда ингалятор. Глубокий вдох, и воздух медленно вновь приливает в легкие, но почему-то запах моря никуда не пропадает. - Мои сегодня ужинают в ресторане, так что мы можем потусоваться у меня. Не хотелось бы лишаться такого шанса, - ты ничуть не замечаешь моего приступа, подобные вещи для тебя наверняка кажутся совершенно обыденными. В твоих словах не слышится ни радости, ни печали – ничего. В детстве мы только и жили от и до таких вечеров, проведенных наедине друг с другом, сейчас же все было совершенно по-другому. Я так ничего и не отвечаю тебе, ты, в принципе, и не ждешь, мы просто выходим из студии. Слышатся два щелчка замка, и уже вскоре холодный ветер обжигает лицо. Улица придает тебе совершенно другие краски, и ты кажешься чуть живей, эту перемену едва ли бы мог заметить прохожий, но я всегда подмечал ее. Твой взгляд направлен куда-то в небо, я же, забываясь, засматриваюсь на тебя. Отмираю, лишь когда рыжие кудри прячутся под дурацкой шапкой, и мы синхронно ускоряем шаг. «Я смотрю на тебя, как нее, У моей осени - твои глаза, Они смотрят словно насквозь, Будто вовсе здесь нету меня». - Кайл, слушай, я тут долго размышлял над тем, сколько твоя задница просиживает времени перед мольбертом, и подумал - почему бы тебе не порисовать меня? Типа, нарисовать мой портрет? Ты бы занимался любимым делом и заодно провел время со своим лучшим другом, - ты останавливаешься так резко, что я не сразу соображаю, что произошло в принципе, теряюсь в пространстве, и кажется, земля уходит из-под ног. Ты смотришь на меня каким-то совершенно нечитаемым взглядом, вскидываешь слегка бровь. Рассматриваешь так нагло, будто я и вовсе экспонат на какой-то выставке. Кончики ушей в то время горят, и я бога молю, чтобы ты этого не заметил. Нервно одергиваю шапку и отвожу взгляд. - Хорошо, - отвечаешь наконец, чуть кивая, - ты довольно красивый. Так-то я давно хотел, чтобы ты попозировал мне, но думал, что подобная просьба может прозвучать странно, - последних твоих слов я уже совершенно не слышу и не разбираю, все вокруг сливается в глухой фоновый шум, и единственное, что я в нем отличаю, это как бешено бьется мое сердце. До твоего дома мы доходим практически в немой тишине, но в этом нет совершенно ничего противоестественного. Это был тот самый вид тишины, как если бы она была легким дуновением ветра или же неспешным дыханием – сама себя подразумевающая. Твой дом кажется настолько же родным, насколько и стоящее в нем неосязаемое тепло с присущим ему запахом корицы и яблок. Я обожал эти стены, сложенные в маленькие комнатки, практически не изменившиеся со временем, хранящие в себе воспоминания о прошедших днях. И я тихо завидовал им. В то же время здесь я чувствовал себя защищенным от всего, что преследовало меня там, за линией чужого порога. Чувствовал себя защищенным от самого себя и роя пожирающих живьем мыслей в голове. Будь такая возможность, я бы никогда не покидал это место. Простишь ли ты меня? Стягивая обувку на ходу, мы поднимаемся в твою комнату, не оглядываясь. Дверь прихожей с грохотом закрывается за нами. Ты роешься в шкафу в комнате, стараясь отыскать там чистый лист подходящей бумаги. Я же по-хозяйски обхожу твою спальню, осматриваю разбросанные по столу тетради, фотографии на стене, на ходу снимая с себя ветровку и перебрасывая через спинку компьютерного стула. И вот твои поиски подходят к концу, ты выставляешь мольберт и прикрепляешь листок. Падаю на кровать, ожидая, видимо, какого-то чуда, но ты просто смотришь на меня: - Сыграешь? Хочу нарисовать тебя с гитарой. Чуть щурюсь в ответ на слова, пытаясь расшифровать секундно промелькнувшую искру в твоих глазах, но ничего не выходит. Но, в принципе, я был не против, мне просто хотелось побыть с тобой еще немного. Сыграть для тебя в последний раз. С некой осторожностью извлекаю инструмент из чехла и устраиваюсь удобней на кровати, подгибая ногу. Ты просишь зачесть что-то новое из моих стихов. И я соглашаюсь, ты все равно никогда не понимал ничего из того, о чем я отчаянно кричу нутром через ноты, выстроенные в ряд. Или же ты просто не хотел понимать. Какое-то мгновение, прежде чем взяться за работу, ты старательно пытаешься решить, чем начать писать мой портрет. Я в это время настраиваю гитару и плавно провожу по струнам, будто бы пробуя их звучание на вкус. Ты часто говорил о том, что у меня талант. Но необычайным из нас, у кого действительно тут был хоть какой-то талант, оставался ты. Единственное, что мог я, это лишь уничтожать жизнь и надежды: свою и всех дорогих мне людей. Возможно, даже твою. Возможно, ты стал таким из-за меня. «Я пытаюсь вырвать цветы из груди, Моя ладонь сжимает колкий куст, И на него я падаю в тени Осени, которой все равно». - Красиво, - говоришь ты. Делаю паузу, чтобы пролистать блокнот и найти что-нибудь еще, что тебе не довелось слышать. За первым вслед идет другая пара моих собственносочиненных стихов, после – просто мелодия, бесконечно рождающаяся из-под подушечек пальцев и заполняющая комнату. В какой-то момент один мотив незаметным образом перетекал в совершенно иной, на этот раз не прерываясь, будто бы сменяя друг друга на бесконечном посту. Это было похоже на то, как море выбрасывает одну волну за другой, без устали омывая песчаный берег. - Хочу уехать куда-нибудь к морю, - упоминаю меж строк, но ты не обращаешь на это внимания, черкая углем, будто отсекая небольшие куски мольберта, по бумаге. От самостоятельно сочиненных слов и мелодий медленно перехожу к чему-то чужому*, давно известному, близко лежащему к моей душе. Пальцы ловко перебирают струны, и комнату не спеша поглощает цвет и запах моей собственной, неосязаемой осени. Из приоткрытого окна в пространство невидимыми шажками проскальзывает слабый порыв ветра, сквозь него слышится тихий шелест листвы и редкий отзвук проезжающих мимо автомобилей. И, кажется, я был бы впервые счастлив оказаться не здесь, а далеко от этого города, этих домов и улиц. Я вспоминаю о нашем давно позабытом домике на дереве в лесу, где я и ты проводили слишком много свободного времени вплоть до последнего «мы». Я хотел оказаться там, где еще хоть что-нибудь значил для тебя. Оказаться там, где я был не просто «лучший друг» для тебя. Где все, что ты говорил, было большим, чем просто слова. Пальцы в последний раз проходятся по струнам, а после замирают. Ты смотришь на меня будто бы прямиком из детства. Будто бы это совершенно не ты, а тот, о ком я боялся забыть, и это пугает, враз разливая внутри ослабшие со временем надежды, имеющие странный привкус отчаяния. Знаешь, я устал. - Что? – смотрю на тебя, и в моем взгляде читается бессмысленный вызов, на который ты будто бы отвечаешь сладкой победоносной усмешкой заранее, потому что знал, что уже победил. Но никто из нас не понимал, когда именно это произошло. Когда ты изничтожил остатки меня, даже не подозревая это. - Стало интересно, та девчонка, о которой ты все время пишешь… Ты ее любишь? Или это просто? – Твои вопросы - как резкие скользящие движения лезвием по оголенной уязвимой коже, в конце концов застревающего где-то меж моих ребер и мешающего дышать. Горький смешок сам срывается с губ, и ты ответом на него лишь вопросительно ведешь бровью. - Да. Думаю, да. Люблю, - вылавливаю пальцами пару длинных прядей челки и осторожно убираю их за ухо, пытаясь перестроиться на что-то еще, занять себя чем-то. Но мысли о том, какой беспорядок у меня на голове, сейчас просто не могут перебить ту боль, что копилась годами внутри и теперь в любой момент стремилась вырваться на волю, снося все на своем пути. - Ей повезло. - Твой голос неожиданно больше походит на шепот: бархатный и приятный, практически убаюкивающий. В редкие моменты, когда ты говорил этим самым голосом, мне казалось, что я совершенно не заслужил всего этого. - Я закончил, так что можешь посмотреть, как тебе. - А? – Перевожу чуть поплывший взгляд на электронный будильник, удобно расположившийся на прикроватной тумбе. Даже и не верится, что уже прошло столько времени. Кажется, что прошла всего лишь какая-то жалкая пара минут, как мы остались наедине друг с другом. Но пальцы ноют, на глазах копится влага, и все явно было не так, как то казалось у меня в голове. Резким движением смахиваю с глаз еще не появившиеся на свет слезы, откладываю гитару в сторону и направляюсь к тебе. - Уверен, что получилось просто офигенно, - и действительно, мой портрет казался куда более живым, нежели сам я, стоящий перед ним. Ты ловким движением открепляешь листок от мольберта и протягиваешь его мне. Говоришь, что я могу забрать его с собой, а я стою там и боюсь лишний раз шелохнуться. Грустная улыбка возникает на губах, и я никак не могу противостоять ей, откладывая лист на тумбу рядом с будильником: - Хорошо. Спасибо. Небольшой остаток времени мы проводим за видеоиграми с наспех приготовленным недожаренным сырным попкорном. Вскоре возвращаются все прочие из семейства Брофловски, шумят, я прощаюсь с ними на пороге и проскальзываю на улицу. Шуршу по карманам, доставая пачку сигарет заодно с ингалятором. Долго рассматривая второй предмет, убираю тот обратно в карман. Вскоре ты присоединяешься ко мне на пороге. Приходится придержать порыв закурить, чтобы не обречь себя на лекцию о том, что мне нельзя, будто на самом деле до этого хоть кому-то было дело. - Кайл, слушай, - выдыхаю пар прямиком в морозную ночь, - у тебя есть какие-нибудь планы на завтра? Я хотел собрать пацанов и… - О, нет, не могу. Прости, у меня завтра кружок, плюс нужно сделать проект, к которому кое-кто, не будем показывать пальцем, даже не приступал. Смотрю на тебя, стараясь всеми силами запомнить каждую черту твоего лица, а после киваю: - Хорошо, - ты выдавливаешь улыбку и скрываешься за дверью, я еще какое-то время стою там, смотрю на синее дымное небо и все же закуриваю. У моей осени был запах дешевых сигарет и цвет глаз, как у тебя. Она все время наблюдала за мной с осуждением во взгляде, но боялась, не хотела отпускать. Поэтому я сам решил отпустить ее. Вместе с портретом, так и оставленным там, на тумбе, поверх циферблата электронных часов, отсчитывающих заключительные минуты существования меня в твоем мире. Это был портрет, на котором я в последний раз смотрел на тебя.