Портрет, написанный тобой

POV: Кайл Брофловски Сколько себя помню, я восхищался тобой. Отчаянно протягивая руки к тебе, я никак не мог достать до самого важного, что есть у меня. Ты словно произведение искусства, даже со всеми своими недостатками и демонами в голове, вдохновлял меня. Мое солнце, на которое я самозабвенно смотрел, не боясь ослепнуть. Мое море, которое я снова и снова пытался запечатлеть на холсте, чтобы никогда не забыть. Когда же мы стали так далеки друг от друга? И была ли в этом моя вина? Я всегда любил тебя. Прикрывая глаза, слышу, как море с картины медленно топит студию, сносит мольберты, разнося по помещению едкий запах соли и тебя. Смотрю на твою фигуру и вновь на пейзаж. Ты, как и всегда, сидишь на своем месте, будто на постаменте, и пишешь стихи, посвященные кому-то, о ком никто никогда и не знал. Черные смоляные волосы слабо колышатся на ветру приоткрытого окна, и мне кажется, я мог бы сидеть так вечность, чтобы просто наблюдать за тобой. К сожалению, у меня на руках не было ни крупицы нее, лишь жалкие комканые минуты, проведенные вместе. То, как ты играл на гитаре, походило на сладкую песнь нимфы. Льющаяся из-под пальцев мелодия жадно брала под свою власть само пространство, время и, конечно же, определенно недостойных такой чести людей. У тебя была власть надо мной. Так и незаконченное море с холста кажется невзрачной лужицей по сравнению с тем, что разливается в твоих глазах. Я внимательно смотрю на них рваными мгновениями, пытаясь запомнить перелив цвета, исправить что-то на картине. Но все, что получалось в итоге, было совершенно не тем. Но тебе, все равно, нравится мое жалкое море. Ты говоришь, что у меня однозначный талант, вновь и вновь, но я каждый раз молчал и лишь растерянно вел плечами, будто бы пытаясь скинуть с них из ниоткуда навалившийся груз. Все, что я делал, так это создавал жалкие подобия прекрасного. Это был не талант, а мой порок. Если бы я знал, что тот день будет последним, когда я увижу тебя, то обязательно подобрал бы слова, сказал бы целиком другое. О том, насколько ты важен. О том, что всегда боялся признать вслух. Но, когда я, наконец, понял, что все-таки произошло, было уже поздно говорить что-либо. Ты просто не пришел. И больше никогда не приходил. - Ой, смотрите-ка, да это же Каил, - Картман привычно коверкает мое имя и кривит лицо, можно подумать, пытаясь уязвить, но нет. Все это не более чем «обычай» прошедших лет, на который уже давно никто не обращал внимания, будто это нечто само собой разумеющееся, - не думал, что ты настолько бездушный, еврей, что не явишься на прощальную вечеринку своего лучшего друга, - чужой голос пропитан ехидством, и мне требуется неопределенное количество времени, чтобы наконец осмыслить смысл сказанного. Еще какое-то мгновение казалось, что это всего лишь издевка, но никакой издевки тут не было. - Прощальную? – было слишком поздно что-то менять или сожалеть. После этого я долго прокручивал в голове наши разговоры, и в них ты никогда не говорил, что собираешься уезжать. Ты не говорил, что сменишь школу, не говорил, что переедешь куда-то к морю, променяв меня на бесконечную одинокую синеву. Все твои намеки приобретали очертание с таким непозволительным опозданием, что хотелось выть волком, и не было абсолютно никаких сил на злобу или печаль. Это было просто опустошение. Картина с морем так и остается недописанной. Она еще долго стоит там, на заброшенном мольберте, до тех пор, пока я пытаюсь понять что-то для себя, решить нечто для себя. Тогда мне кажется, будто бы весь мир за раз лишился своих красок. Наверно, приблизительно так же чувствовал бы себя любой человек, которому заживо выдрали сердце. Или даже нечто куда более важное, чем просто сердце. То, чему ни один ученый еще не смог дать точного названия. Нечто, что отражалось в бликах твоих глаз. Нечто, что, будь у меня на то право, я назвал бы «любовью, что принадлежала не мне». Я чувствовал себя так, будто бы в моей груди распустился куст алых роз, который тут же, не спрашивая, вырвали прямо с корнем, а в образовавшийся дыре начали цвести сорняки. Прорастая все глубже, они медленно отравляли все изнутри. Так продолжалось, пока я не наткнулся на нарисованный мною твой портрет. Ты так и не забрал его или же вообще не собирался забирать. Из-за гуляющего в комнате сквозняка в тот вечер плотный лист бумаги завалился в пустое пространство между кроватью и тумбой, пока мы проводили последние минуты вместе. Там он и ждал, пока его вновь найдут. Под ним же и вовсе находится исписанный и исчерканный мятый листок в клетку, кривые слова на котором неожиданно сами выстраиваются в песню, становятся слишком явными, и на глазах наворачивается слеза. «Смотрю на мир глазами скорбными, не видя ничего, И где-то вдалеке слышу я людей без тех оков, Что тянут меня вниз и душат, не давая Никак сойти с мостов. Я руки вверх тяну, кричу и умоляю, Но слышу я в ответ лишь ветер и ворон. Нет вечной здесь тропы, ее тут не бывает, И вечность тех удел, кто верит сам в богов. Но, повстречав тебя, я уверяю…» Стих прерывался, последние строки были спешно зачеркнуты и внизу четкими печатными буквами было нацарапано: «Я люблю тебя». - А та девчонка, о которой ты постоянно пишешь. Ты ее любишь? - Думаю, да. Теперь было слишком поздно. Я никогда ни с кем не говорил об этом. Прошло какое-то время, пока я не вернулся за мольберт, чтобы продолжить рисовать свое море, такое, каким я его запомнил в последнем увиденном отливе твоих глаз. Когда заключительный мазок оказывается нанесенным на поверхность встревоженных пенистых волн, мне предлагают показать работу на одной из выставок соседнего большого города, и я, почти не думая, соглашаюсь. Наверно, отчасти мне хотелось избавиться от этого рисунка. И начать все с нового листа. Уже в галерее мой талант оценивают какие-то, несомненно, важные люди в деловых костюмах, предлагают учиться у них. Спустя год, окончив школу, я навсегда покидаю «Южный парк», вставая под знамена элитного набора художников в престижной академии искусств. Все, что было до этого, отныне кажется совершенно неясным и странным наваждением, сном. Иногда, прикрывая глаза, я все еще слышу отзвуки моря, которое медленно заполняет комнату. Мне мерещится запах соли и человека, воспоминания о котором сточило время. Время. Оно никогда никого и ничего не ждет, нещадно летит вперед, не оборачиваясь и сметая все на своем пути. В какие-то моменты я все еще цеплялся за воспоминания о чужих глазах и мелодии, которая превратилась в неясный мотив, но не прекращала играть. Я вконец забыл о портрете, что лежал в одном из кейсов до лучших времен. В очередной раз я натыкаюсь на него совершенно случайно, спустя несколько лет. Вместе с портретом так и лежит клетчатый мятый листок, по которому я быстро пробегаю взглядом. Я отчаянно пытаюсь вспомнить имя того, кто мог это написать, но ничего не приходит на ум. Я насильно стер все о тебе в больной голове, чтобы иметь возможности идти вперед. Отложив обрывок тетради в сторону, я принялся рассматривать портрет. Глаза же, что смотрели оттуда, неожиданно показались мне чем-то большим, чем рисунок углем. И вот портрет безымянного человека уже висит на стене выставки, среди сотни других, писанных углем, с осторожно выведенной подписью «Море». Мы встречаемся вновь под надзором сотни картин. Ты стоял там, в свободной белой рубашке с короткими рукавами и небрежно накинутой поверх черной жилетке. Рядом с тобой стояла высокая девушка с огненно-рыжими волосами, подколотыми в хвост. Все, что я так трепетно забывал и хоронил в себе, мигом всплыло и дало знать тупой болью в груди, будто с каждым новым вдохом в нее все сильнее забивали нож. Я думаю о том, что именно эта девушка могла быть той, о которой писал ты. Ты стоишь перед портретом, написанным с тебя. Но ни тебе, ни мне уже давно не девятнадцать лет. Твоя спутница чуть склоняется, тычет пальчиком в воздух и шепчет что-то тебе на ухо. В этот миг кажется, что мир разом рушится и уже ничто в нем не значит ничего. Будто слыша треск осколков меня, ты оборачиваешься, и наши взгляды мигом пересекаются. Никто из нас не шевелится, а я и вовсе забываю, как дышать. Словно с последней нашей встречи прошла целая чужая жизнь, не моя, будто бы я проживал дни за кого-то и лживо приписывал их своему имени. Но все, во что я пытался заставить себя верить, было не более чем обычная ложь. Я был ничем без тебя. Ты улыбаешься мне ласково, любя. Море же в твоих глазах перекрывает мне кислород. На твоем правом плече подвешен черный футляр для гитары, девушка рядом как ничто иное идет тебе, будто она всего лишь какой-то аксессуар. Вы синхронно разворачиваетесь и растворяетесь в толпе людей, ничего не значащих, не знающих и не понимающих. Я же остаюсь стоять там, задыхаясь. Я слышал болезненный гул своего сердца, переполненного соленой водой, которая, разливаясь по венам, медленно выжигала само мое существование где-то здесь. Ты все еще приходишь ко мне во снах, которые я тут же забываю поутру. И все, что у меня осталось, это портрет, написанный мной, и стих, так и неспетый тобой. Простишь ли ты когда-нибудь меня?