Флогистон

Станция Ривербэнк, Ист-Сити, июль 1901 года.

— Видели, мисс? На выходные в город приедет цирк из Сины и будут огненные фейерверки! — господин Йохан, стоявший за прилавком со всевозможными булочками, пирожными и свежим хлебом, протянул девочке листок афиши и улыбнулся с видом настоящего заговорщика. Лиза прочитала: «Фантастические огненные картины и фейерверки господина Вейджа». Вечером в булочной было не протолкнуться, все оставляли заказы на утро, но господин Йохан любил поболтать с дочерью местного чудака. Он всегда жалел девочку, и когда узнал, что она умеет печь, показал, как подкармливать хлебную закваску и месить тугое тесто для сдобы. — Мастеру Хоукаю как обычно? Лиза кивнула, продолжая изучать яркий листок с нарисованными огненными шарами. Она никогда не была в цирке. Правда, в прошлом году на деревенской ярмарке, где Белли получили первый приз за самую большую дыню, она видела, как перед выступлением карточного фокусника в небо запускали шутихи, но это же не считается? — Как будто нам не хватает огня, — недовольно заворчала миссис Прайс, вдова бывшего бургомистра. — Целыми днями палят на поле за рощей Уорренов, оглохнуть можно. — А вы слышали? Теперь О’Райли поставляют свою свинину только в армию! — Возмутительно! И где мы должны покупать мясо, чтобы сделать ветчину на зиму? — Ужасно. — Будет война… — Эти ишвариты… — Гарнизон стоит прямо на поле Уорренов, так близко к городу… — Голубушка моя, учения армии… Лиза вполуха слушала болтовню местных кумушек с добрым пекарем. Афиша, которую господин Йохан заботливо положил в пакет с покупками, завладела всеми мыслями девочки. В следующем году ей исполнялось тринадцать, а она ни разу не была в цирке. Разве это справедливо? Расплатившись за хлеб и попрощавшись с пекарем, Лиза вышла на улицу и зашагала к дому. Она вернулась из школы два дня назад. Господин Мустанг встретил её на станции. Как всегда, Лиза первая заметила черноволосую голову. Он сидел, склонившись над книгой, на своей любимой скамейке и был необычайно задумчив. Он сильно вырос, теперь едва ли получится дотянуться затылком даже до его плеча. — О, Лиза! Привет, — сказал он, захлопнув книгу. — Учитель думал, поезда отменили из-за беспорядков в Честере. Как ты добралась? — Спасибо, хорошо, — она замолчала, царапая ногтем латунные заклёпки чемодана. Два последних часа, в качающемся вагоне, ей пришлось репетировать улыбку, придирчиво изучая своё отражение в маленькой пудренице, но сейчас она боялась заглянуть в тёмные глаза Роя Мустанга, горевшие на загорелом лице. Он запросто улыбался, а она не могла ни на что решиться и почти возненавидела себя. Лиза вздохнула и отвернулась к часам на башне ратуши. Голуби хлопали крыльями, расхаживая по ржавому водостоку, ворковали и словно смеялись над ней. Многие девчонки в школе никогда бы не струсили и не оробели на её месте. Но чем больше она думала, тем сильнее всё запутывалось и усложнялось: «Просто произнеси его имя». Нет, невозможно. Господин Мустанг вручил Лизе увесистую книгу с множеством закладок, а потом подхватил старый чемодан и отправился пешком к дому, что-то насвистывая себе под нос. Он стал другим. Что-то изменилось, с тревогой почувствовала она. Лиза шла самым быстрым шагом, на который была способна, но всё равно еле поспевала за ним. Она смотрела себе под ноги и, не зная точно зачем, считала расколовшиеся камни брусчатки. Впервые она остро осознала, насколько он старше. Вероятно, он всегда считал, что Лиза Хоукай — кто-то вроде навязанной младшей сестры. От этой мысли больно сжалось сердце. — Смотри куда прёшь! Жить надоело?! Военный грузовик промчался мимо. Красное лицо шофёра в синей аместрийской форме перекосилось от гнева, а звук истошно гудящего клаксона прорезал горячий воздух. Лиза инстинктивно отпрянула, ветер поднял клубы дорожной пыли и взметнул подол её платья вслед за колёсами грузовика. Она вцепилась в соломенные поля шляпы, чтобы удержать её на голове, и едва не выпустила из рук пакет с покупками из булочной. На самом солнцепёке, в высокой траве у обочины, оглушительно стрекотали кузнечики. Бабочки-белянки садились на потрескавшуюся землю. Никогда не высыхающая лужа — высохла, и стрекозы встревоженно летали над засохшими гребнями грязи. Лиза осторожно перешла дорогу, прижимая к груди свой пакет. Внутри была афиша. Цирк и фейерверки… Конечно, она знала, что никуда не пойдёт: во-первых, у неё не было лишних денег на билет, а во-вторых… Во-вторых, Лиза со злостью дёрнула дверную ручку. В доме отца всё оставалось по-прежнему: сумрак и тишина. От шагов скрипели старые половицы. В библиотеке пахло книжной пылью. Часы под лестницей отставали на семь минут и выглядели бесполезным хламом даже для старьёвщика. А хозяин дома с каждым годом всё больше напоминал призрака из страшных историй, которые рассказывали в школьном дортуаре после отбоя. Этим летом отец редко спускался вниз и почти ничего не ел. Она не поручилась бы за то, что он жив, но была не уверена, что он полностью умер. Лиза хотела сделать себе горячий шоколад с печеньем, но, прислушавшись к тишине, вздохнула и вернула банку какао на место. Детская магия больше не работала. Из-за него. Лиза присела и положила голову на кухонный стол, изрытый царапинами и щербинами от бесчисленных скалок, сковородок, противней и ножей. Она провела пальцем по следами чернил и мела, подпалин и прочих неудавшихся опытов. Это было любимое место ученика её отца, чтобы наводить в доме хаос. Алхимия зародилась на кухне, говорил Рой Мустанг и придумывал что-нибудь удивительно глупое и бедовое. Теперь всё изменилось. Эксперименты закончились. Шляпа съехала с затылка на лоб, надёжно огородив Лизу от мира. По ленте ползла божья коровка. Глупый жук залез на подставленный палец, раскрыл крылья и вылетел в открытое окно. Ветра снова не было, к вечеру настал полный штиль, и разогретое марево дрожало над рекой. Возможно, грядёт ненастье, штормовая гроза, и железнодорожный мост через реку закроют — тогда ни один поезд не вернётся из Ист-Сити. И господина Мустанга не будет два дня… Лиза подскочила, придвинула стул, встала на цыпочки, разыскивая что-то на ощупь на самой верхней полке. Она бережно достала жестяную коробку от марципановых конфет и спрятала её за спиной. Ученика алхимика не было в доме — и это повод скучать. Летом господин Мустанг мог долго пропадать в баре мадам Кристмас, особенно по выходным, когда из-за наплыва посетителей требовались лишние руки. Лиза остановилась у дверей в библиотеку. С тех пор как у отца появился единственный ученик, это место перестало выглядеть кладбищем мёртвых книг. Помедлив немного, она зашла внутрь. Придвинув к столу огромное кресло, Лиза забралась с ногами в пыльный бархат, подточенный молью, и открыла свою коробку. Часы в холле пробили шесть. Когда снова стало тихо, она достала книгу — потрёпанный томик романтической саги, особенно популярной у воспитанниц пансиона мадам де Виллет. Лиза заполучила своё сокровище, обменяв на книгу все карманные деньги, скопленные за год. — Он изменился, — сказала Лиза на этот раз вслух и задумчиво обводила буквы на измятой обложке. Она не могла прочесть дальше первого слова. Это ведь чистая правда — всё вокруг быстро менялось, а Лиза Хоукай безнадежно отставала. Она застряла в этом доме, как старые часы под лестницей. Лиза потянулась в карман за смятым листком афиши. «Фантастические огненные картины и фейерверки господина Вейджа». Если закрыть глаза — легко представить себя на цирковом представлении, можно примерить сумочку и шляпку — не обычную детскую панаму, а самую элегантную шляпку с лентой и атласными розами, как у девушки из модного каталога. Лиза видела парочку таких журналов, пока ждала дантиста, ощупывая больной зуб языком. И ещё в каталоге красовалось розовое платье, достойное витрины самого дорогого магазина Централа. Лиза никогда не наряжалась, чтобы прогуляться вечером среди бумажных фонарей и фургонов луна-парка, прокатиться на карусели с деревянными лошадками, пострелять в тире из духового ружья. И было бы здорово съесть сладкую вату или земляничное мороженое после представления, дождаться темноты, когда в небо начнут взмывать фейерверки, и ночь расцветёт огненными гроздьями… Ей пора наконец повзрослеть, прочесть дурацкий роман о любви, который прочли все девочки в её школе… Веки тяжелели, листок с афишей слетел с коленей и приземлился на ковёр. Правая рука Лизы свесилась с подлокотника, а другая подпирала щёку, утопая в мягкой обивке кресла. Она окончательно провалилась в сон. Когда она проснулась, стояла глубокая ночь, воздух посвежел, из коридора потянуло сквозняком. Лиза пошевелилась. Книга больно врезалась в щеку. Ноги затекли. Лиза слезла с кресла и с удивлением поняла, что кто-то накрыл её пледом и оставил зажжённую лампу на столе. Может быть, в библиотеку заходил отец. Она взяла лампу, собираясь к себе. На улице пронеслась гроза, листья старых фруктовых деревьев за окном переливались от влаги. На подоконнике темнела лужа, а брошенная шляпа лежала на полу со спутанными лентами. Лиза отправилась на кухню. Ужин отца оказался нетронут, чай в кружке — отвратительно остывшим и горьким, но она жадно выпила всё до капли и прислушалась к звукам спящего дома, где никогда ничего не менялось. Часы отмеряли неправильное время, ветер стонал в коридорах, после всякого дождя протекала неисправная крыша и пахло сыростью. Дом медленно умирал, и никто не в силах вернуть жизнь ветхим стенам, даже глупая маленькая девочка, шесть лет назад приказавшая себе никогда не плакать. В коридоре второго этажа Лиза остановилась у всегда закрытых дверей. Может быть это она, а не её отец — настоящий призрак этого дома, никому не нужный и всеми забытый? Она крепко зажмурилась, чтобы противная солёная влага перестала щипать глаза и проситься наружу. Потом, тяжело вздохнув, она зашла в свою комнату и быстро залезла в постель. Подушка оказалась мокрой: утром надо будет снова передвинуть кровать. Фитиль лампы закоптил, вспыхнул на прощание и погас. Комната погрузилась в темноту. Проснувшись довольно поздно, Лиза с ужасом вспомнила, что вчера забыла книгу в библиотеке. Она не хотела, чтобы её застал там отец, или того хуже — его ученик. Прямо в пижаме Лиза бегом спустилась вниз. Открыв двери библиотеки, она остановилась как вкопанная на пороге. На её вчерашнем месте сидел Рой Мустанг в белой рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел крайне сосредоточенным и что-то быстро записывал в разлинованную тетрадь, а потом сверялся с толстой книгой, раскрытой на столе. Его темноволосую голову задевала полоска утреннего света, пучок солнечных лучей дрожал вместе с портьерой от лёгкого сквозняка. На письменном столе валялись старинные приборы для черчения и бронзовая карандашная точилка. Лиза сразу отыскала в свой томик романа, отложенный в сторону. Обложка без обиняков сообщала о легкомысленном содержании книги. Рядом виднелся аккуратно расправленный листок афиши. Заметив в дверях дочь учителя, Рой улыбнулся. — С добрым утром! — Доброе утро, господин М… — Рой, — мягко перебил он и усмехнулся краешком губ. — Ты тоже решила почитать с утра пораньше? Лиза не поняла, что её дразнят. Она отчаянно пыталась найти любой повод, чтобы забрать проклятую книгу и сбежать в свою комнату. — Я думала, вы у мадам Крис… — Она запнулась и опустила голову. Ей необъяснимо трудно было произнести его имя. — Рой, — закончил он за неё и взмахнул карандашом как учитель школьной указкой, — это моё имя, Лиза. Оно довольно простое. Если бы она отважилась взглянуть в его глаза, то увидела бы, что они весело смеются. Но Лиза уставилась на цветочный орнамент ковра, переминаясь с ноги на ногу. Её щёки мучительно пылали. — Удивительно, что теперь читают современные школьницы, — безжалостно серьёзно продолжал Рой, вертя в руках её книгу. Он разглядывал обложку со всех сторон и едва сдерживался от улыбки. Наслаждаясь производимым эффектом, Рой открыл страницу наугад и явно собирался прочесть целую главу вслух. Это было слишком! Не выдержав, Лиза подбежала к креслу и отчаянно попыталась перехватить книгу. Он уворачивался, отпихивая девчонку от себя, и наконец-то рассмеялся в голос. Лиза тоже смеялась так сильно, что на глазах выступили слёзы. — Что здесь происходит? На пороге стоял Бертольд Хоукай с непроницаемым лицом. Его ученик живо поднялся. Скулы побелели, мышцы окаменели под тщательно выглаженной рубашкой. Он сжал пальцы на её плече и оттолкнул назад, в тёмный угол за высокой спинкой кресла. Он смотрел очень прямо, не отводя взгляд. А её отец отшатнулся, потупив воспалённые, лихорадочные глаза истощённого затворника. Это выглядело как давний спор или бунт, о котором Лиза Хоукай ничего не подозревала. Рой молчал. В её мечтах он всегда побеждал. В мире её фантазий Рой Мустанг был осязаемым вектором жизни, добрым волшебником, в которого она верила больше, чем в себя или в кого-то другого. Он был полной противоположностью своего учителя — Бертольда Хоукая. Лиза вдруг испугалась, что отец сможет прочитать её предательские мысли, и стала разглядывать зелёное сукно на письменном столе, давние сколы и глубокие царапины на деревянной спинке кресла, старинную бронзовую чернильницу, похожую на саламандру, свернувшуюся в кольцо. Загнанное сердце взлетело и затрепетало под горлом, как голубь в силке. — Ничего, сэр, — громко ответил господин Мустанг за двоих. Он закрывал её спиной и стоял нестерпимо близко. Бертольд Хоукай молча переводил взгляд с ученика на собственную дочь и обратно. Лиза отошла ещё дальше за кресло, пытаясь исчезнуть из библиотеки, но единственный выход был в другой стороне. — Чем ты занят, Рой? — наконец спросил отец, его взгляд сфокусировался на беспорядке, на раскрытых атласах и книгах. — Aurea ratio. Его учитель снова замолчал, теперь вперив взгляд куда-то сквозь стены. А потом он развернулся. — Я знал, он совсем не готов… Всё бесполезно… — пробормотал отец, выходя из библиотеки. Рой нахмурился. Он подбросил карандаш, поймал его двумя пальцами и яростно сжал, а потом принялся чертить в тетради, размахивая транспортиром и циркулем. Прошло несколько долгих минут, пока он не заметил, что Лиза всё ещё стоит за его плечом с лицом, белым, как куски мела, разбросанные посреди транспортиров, угломеров и циркулей. — Не обращай внимание, это из-за меня. Лиза согласно кивнула и молча пошла к выходу. Рой окликнул её в дверях. — Эй! Она обернулась и поймала брошенную ей книгу. — Не бери в голову, это всё из-за меня. Девочка снова кивнула и бесшумно затворила за собой двери библиотеки.

***

До города ровно четырнадцать станций: если ехать на пригородном поезде, выходит около часа. Ещё есть курьерский экспресс, но билеты даже в третий класс обойдутся слишком дорого. Словом, целый вечер оказался в её полном распоряжении. Больше всего Лиза любила пригородные поезда с деревянными скамейками, с запахом съестных припасов в плетёных корзинах и чаем из термосов, которым делились деревенские пассажиры. В третьем классе всегда веселее путешествовать, можно выбирать попутчиков, ведь в билете не указаны места. Идёшь по вагонам, от начала в конец, слышишь смех вперемешку со звуками губной гармошки или гитары. А можно расположиться на одиночном месте у окна, если всю дорогу хочется грустить и считать проносящиеся мимо телеграфные столбы. Курьерский — чопорен и строг, точь в точь как частная школа, куда Лиза отправлялась каждый август. Купе — отмечены номерами, места распределены и заняты согласно билетам. Лиза знала по именам всех напыщенных стюардов, которые развозили чай с газетами на посеребрённых тележках. Она вздохнула: неумолимо приближался август и конец школьных каникул. А ещё вчера казалось, что лето только началось. Она отвернулась к окну, разглядывая аккуратные домики предместий. Ближе к городу показались промышленные кварталы с чадящими фабричными трубами. Военные склады повторяли прямые линии сплошной бетонной застройки. Сельская идиллия восточных земель Аместриса быстро закончилась, превращаясь в шумные заводские районы и военные кварталы Восточного командования. Лиза вышла из поезда, не выпуская из рук сумку с конвертом, который передал отец. Он велел доставить конверт лично в руки Крис Мустанг, приемной матери и родной тётки Роя. Сам господин Мустанг уже пару дней не появлялся в доме своего учителя, и отца это заметно выводило из себя, что было совсем необычно. Не зевая на толчею вокзала, Лиза быстро шагала знакомым маршрутом, правда, сейчас она проделывала весь путь в одиночку. Она могла самостоятельно вскочить на нижнюю подножку звенящего трамвая, передать монетку в пятьсот сентов кондуктору и спрыгнуть на остановку раньше, чтобы прогуляться по тенистому скверу пешком. Лиза любила шумный центр Ист-Сити. Совсем недалеко высилась старинная часовая башня из известнякового кирпича, по набережной реки гуляли парочки. На главной площади затейливые дома торговых гильдий были похожи на глазированные пряники. Лиза нырнула под зелёные кроны платанов и шла по боковой улице, пока не очутилась перед баром Кристмас. Было около пяти часов вечера, яркое солнце раскалило железную крышу, и главный вход, разумеется, оказался закрыт. При дневном свете подобные заведения выглядели тоскливо, но когда зажигались вечерние фонари, вспыхивали разноцветные неоновые трубки, у ярких вывесок выстраивались настоящие очереди из желающих приятно отдохнуть. Рой называл их «членами клуба» и обычно хмурил лицо. Лиза обошла здание целиком и увидела повара, господина Алана, который курил у чёрного входа, прямо за мусорными баками. Вокруг расхаживали воркующие голуби, надеясь поживиться остатками пищи. Чёрный кот восседал на карнизе соседской крыши и сонно наблюдал за птицами. Когда жёлтые кошачьи глаза внимательно изучили Лизу, кот спрыгнул вниз, потянулся, дёрнул хвостом и подошёл к девочке, ласкаясь к голым загорелым ногам, поцарапанным от вчерашнего похода за дикой ежевикой. — Здравствуйте, господин Алан, — поздоровалась Лиза. — И здравствуйте, господин неизвестный кот. Она присела на корточки, чтобы почесать кота за ухом. Кота кормили на кухне, но весёлые девушки так и не придумали усатому обжоре имени. Алан Шател, бессменный шеф-повар и старый приятель владелицы бара, приветливо улыбнулся Лизе, затянувшись сигаретой. Он говорил с мягким акцентом. Лиза считала, что он с юга, как и мадам Кристмас. — Где пропадала, красавица? Научилась бланшировать спаржу или всё так же выходят дохлые червяки? Лиза улыбнулась, вспоминая свои прошлогодние опыты на кухне. Господин Алан был слишком добр к ней: переваренная спаржа тогда напоминала засохшие пиявки на илистом берегу реки. — Рой в зале, с девчонками. Опять шумят перед открытием. — Я не к нему, — поспешно возразила Лиза и нащупала бумажный конверт в сумке. — Я к мадам Крис. — О, — господин Алан выдохнул облачко дыма и снова глубоко затянулся, — она у себя, малышка. За тяжёлой задней дверью бара Кристмас, в приятной сумеречной полумгле скрывались волшебные чертоги или пещера из сказки. Терпкая смесь запахов духов, табака и алкоголя с порога ударяла в голову. Девушки, словно сошедшие со страниц модных каталогов, порхали бабочками от двери к двери, мелькая на лестницах и в бесчисленных подсобках. Некоторые узнавали Лизу, здоровались с милой улыбкой и исчезали в полутьме, шелестя тканями дорогих платьев. С четверга по субботу в баре мадам играл настоящий диксиленд. Модный джаз можно было послушать, забравшись в укромное место у эстрады. Лиза прошла сквозь узкий коридор, освещённый единственной лампой, потом повернула на узкую винтовую лестницу и постучалась в дверь маленького офиса мадам Крис, стараясь не смотреть на соседнюю, ведущую в комнату Роя. — Алан, ну что ещё? Я уже два часа пытаюсь в целом городе добыть приличный виски. Из недр конторы раздался приятный голос мадам с небольшой никотиновой хрипотцой. Мадам Крис много курила, уверяя окружающих, что это не самая вредная её привычка. Лиза попятилась к стене, но где-то там ждала комната Роя, как настоящая ловушка. В поезде всё выглядело просто: расправить платье, проверить конверт в сумке и зайти в бар с чёрного входа. Лиза усмирила колотящее сердце и осторожно шагнула вперёд, чтобы утонуть с порога в тяжёлом запахе сладких духов и ментоловых сигарет. — Это я, мадам. Лиза Хоукай. — О! — воскликнула Крис, резко развернувшись в кресле. — Какими судьбами, малышка Элизабет? Как же ты выросла, моя дорогая! Святые небеса, как быстро вы растёте. Лиза, конечно, смутилась, потому что обычно робела в присутствии мадам. — Проходи скорей, не стой на пороге. Погоди, я кликну нашего лентяя принести что-нибудь сладкое. Ты же любишь горячий шоколад? — Не беспокойтесь, мадам. Я… — Чепуха! Никакого беспокойства, милая. Уж ты-то бываешь у меня в гостях не часто. Лиза смутилась ещё сильнее и начала торопливо объяснять: — Меня послал отец. Он велел вам передать вот это, — девочка открыла свою школьную сумку и вытащила толстый конверт, сделанный из грубой плотной промасленной бумаги. Такую обычно используют для военных депеш. Конверт был не подписан. Мадам Крис изменилась в лице. Задумавшись, она облокотилась на спинку скрипнувшего кресла, а потом с усмешкой пробормотала себе под нос: — Опять, Берт, ты струсил явиться сам… — и надолго замолчала. По столу забарабанили подушечки её пальцев. Этот жест в размышлениях часто повторял её приёмный сын в библиотеке Бертольда Хоукая. Тем временем в дверь постучали и сразу же вошли. Господин Алан, подмигнув девочке, поставил рядом поднос с горячим шоколадом и кофейником для хозяйки. Мадам Кристмас молча кивнула, продолжая что-то обдумывать. Лиза, боясь показаться невежливой, взяла чашку и стала аккуратно пить горячий шоколад. Она почти разделалась со своим угощением, удерживаясь от выуживания со дна чашки размокших розовых зефирок, но услышала, как колёсики тяжёлого кресла отъезжают с места. Крис вышла из-за конторского стола и направилась к диванчику, на котором сидела девочка. — Малышка Элизабет, — начала мадам Кристмас, изящно опустившись на краешек дивана, что было неожиданно для женщины её комплекции. — Я прожила достаточно долго, чтобы не давать непрошеных советов. Но судьбе нравится смеяться надо мной. Крис опять замолчала, подбирая слова. Вблизи руки мадам, унизанные кольцами и браслетами, казались чем-то восхитительным. Тёмно-синее платье переливалось, как муар, алые туфли были на золотом каблуке, похожем на рюмочку. В частной школе дамы-надзирательницы и приглашённые за кафедру учителя обычно носили ботинки на резиновой подошве, а платьям учениц дозволялось быть строго определённых цветов. Лиза снова уставилась на размокший зефир, который всё ещё выглядел аппетитно. — Конверт, который ты принесла, принадлежит не мне, и даже не твоему отцу, — наконец произнесла мадам Кристмас, — а тебе. Она взяла конверт и подняла, будто прикидывая вес. — Внутри деньги, довольно много денег. Настолько много, что я знаю немало людей в своём баре, которые пойдут на что угодно, лишь бы завладеть подобной суммой. Но конверт принадлежит тебе. Сейчас ты совсем юна, но однажды настанет день, когда ты оценишь преимущества денег. Поверь мне, деньги — совсем не главное в жизни, но наличие проклятых бумажек сильно упрощает мир вокруг. Поэтому… Крис снова запнулась и вернула мятый бумажный конверт Лизе, которая понимала лишь одно — она не исполнила просьбу отца. Мадам, с поразительной легкостью читавшая в лицах, только вздохнула: — Малышка Элизабет, давай договоримся: ты отдала мне конверт, и дальше я вольна делать, что захочу. Я открою счёт до востребования в банке на твоё имя, когда придёт время — ты сможешь воспользоваться этими деньгами. Это будет нашей маленькой тайной. Лиза совершенно запуталась, но вокруг пахло ванилью и шоколадом. На дне чашки в сиропе плавал последние зефирки, но всё её школьное воспитание приказывало сидеть прямо и оставить угощение в покое. Это было странно, ведь в баре Кристмас никто не подкрадётся на мягких резиновых подошвах, не встанет за её плечо с очередной воспитательной проповедью. Лиза осушила чашку, достав до ванильного сиропа, и постучала по дну, чтобы заполучить все сладкие зефирки. С набитым ртом она решила, что незачем долго раздумывать над предложением мадам Крис. Счёт в банке и невзрачный конверт — всё как в остросюжетном романе про гангстеров. В баре Кристмас всегда происходило что-то подобное, прямо посреди обыкновенной жизни двенадцатилетней школьницы рассыпались блёстки, играла модная музыка, мерцали вывески. Лиза обрастала тайнами от собственного отца, как скала в океане обрастает ракушками с каждым приливом, и это не могло не понравиться. — Я согласна. Вы всегда были очень добры ко мне, мадам, не знаю, смогу ли я однажды вам отплатить тем же. — Ну-ну, милая, ты говоришь, как будто прощаешься со мной на век, — засмеялась Крис. Никто не мог знать, что в следующий раз мадам увидит Лизу Хоукай только через девять лет, когда ничего не останется от смущённой малышки Элизабет, в летнем платье, с шоколадными усами над верхней губой. Крис подлила ещё горячего шоколада, а себе — кофе. Они просидели так некоторое время, болтая о музыке, о старом саде и о школьной форме: юбку Лизы мадам предлагала радикально укоротить. Но вскоре кто-то из девушек позвал хозяйку на кухню. С чёрного входа нужно было принять два ящика превосходного виски. — До свиданья, мадам, — сказала Лиза. — До свиданья, малышка Элизабет, — мадам Крис быстро прижала девочку к себе, а потом, отстранилась и очень ласково посмотрела, словно сохраняя в памяти её лицо и растрёпанные волосы, прядями высветленные от солнца. Лизе тоже захотелось запомнить запах сигаретного дыма, духов, мятных пастилок и свежего кофе. Если бы она могла завязать на память узелок с мимолетным ощущением струящейся ткани на щеке, или прохладных колец на пальцах мадам, или тихий перезвон браслетов у самого уха. Всё это дрожало тонкой нитью смутных воспоминаний о давно минувших временах, когда мама после ужина играла в гостиной на пианино, а потом они все вместе пели и мыли посуду, прежде чем отец исчезал в кабинете наверху. А, может, всё было только сном. — Ну, ступай… — Крис отпустила девочку. — А, совсем забыла, сегодня у нас будет Харт со своей бандой, новые фоно и саксофон. Поёт снова Роберта. Если захочешь послушать, оставайся, Рой проводит тебя домой. Лиза послушно кивнула. Она шла по коридору, опьяненная волшебной свободой этого места. Из кухни доносился голос мадам. Крис принимала товар, громко втолковывая повару важность телефонных контактов с поставщиками. Под аркой у эстрады к выступлению готовились музыканты Тони Харта. Певица в блестящем платье с непокорной копной волос распевалась под какофонию настраиваемых инструментов. Лиза любила музыку как и всё, связанное с мамой. Она сама догадалась, что её мама была профессиональной пианисткой — отец никогда не рассказывал об этом. Он запрещал играть на мамином пианино в гостиной. Но Лиза всё равно играла по утрам, на рассвете, пока отец крепко спал после работы в лаборатории. Лиза огляделась, пытаясь найти себе укромное место, и в ту же минуту заметила господина Мустанга за стойкой. Он был окружён красивыми девушками, которые готовили зал к открытию. Девушки щебетали, расставляя по местам бокалы, тарелки и пепельницы. Лиза не хотела смотреть, но почему-то неотрывно смотрела на ученика отца, многократно отраженного в зеркалах витрин и стеклянных шкафов. Всё было на своём месте: полированное красное дерево, скрипящая кожа и прозрачный хрусталь. В белой отутюженной рубашке, в жилете и длинном фартуке, по-щегольски повязанном на талии господин Мустанг превратился в незнакомца, он теперь принадлежал к чужому, взрослому миру. Эта мысль поразила её, как разряд молнии. В высоких зеркалах Лиза могла хорошо разглядеть и себя — в детском сарафане, со старой школьной сумкой в виде двух больших ягод земляники. Она смотрела на свои поцарапанные колени и стоптанные босоножки с отлетевшим бантиком на левой ноге. Разница между ней и весёлыми девушками в шёлковых платьях была так ощутима, почти осязаема. Музыканты между тем давно расселись по местам, пианист пробежался по клавишам, и на сцену, виляя бёдрами, вышла вокалистка. Она вздохнула в микрофон. Раздались редкие аплодисменты. Estate sei calda come i baci che ho perduto sei piena di un amore che è passato che il cuore mio vorrebbe cancellar. Пела девушка с гитарой на чужом языке. Она стояла на маленькой сцене, покачиваясь в такт музыки. Зал заполняли люди, одинокие мужчины и шумные компании — Лиза не сразу поняла, что уже давно было семь вечера, и бар открылся. Odio l'estate il sole che ogni giorno ci scaldava che splendidi tramonti dipingeva, adesso brucia solo con furor. Певица на сцене прикрыла глаза, наслаждаясь переливами саксофона и сдержанными голосами струнных басов. Мелодия песни утопала в звоне посуды и журчании негромких разговоров, но когда это волновало певицу, выросшую на границе с Кретой? Она заметила Лизу, застывшую посреди диванов, стульев и зеркал, и улыбнулась ей. Tornerà un altro inverno cadranno mille petali di rose la neve coprirà tutte le cose e forse un pò di pace tornerà. Бар мадам Кристмас заполнялся посетителями. Одна из девушек мадам, шатенка с озорными глазами, склонилась к Рою, который всё ещё работал за стойкой, и начала что-то насмешливо говорить, кивая в сторону Лизы. Рой обернулся, чтобы увидеть о ком идёт речь, и мгновенно узнал дочь учителя, стоящую прямо напротив сцены. Она почувствовала его взгляд, как болезненный ожог на коже, и дёрнулась, словно пойманная с поличным. Лиза попятилась к стене и врезалась в пустой пюпитр у самой эстрады. Она отскочила, как белка, и на этот раз столкнулась с мужчиной в твидовой тройке, который усаживался за отдельный столик. Лиза пробормотала извинения и выбежала вон, прижимая свою сумку к груди. Сердце стучало под самым горлом, и это сердцебиение — всё, что она могла сейчас слышать и понимать. Она летела по улице спущенной стрелой, не оглядываясь назад и отчаянно лавируя в воскресной толпе. Прохожие расступались и провожали девочку удивлённым взглядом.

***

— Вот это да! — Агги присвистнула, доставая тонкую сигарету из-за уха. Рой, за которым Агги выбежала из бара, с беспокойством смотрел, как девчонка несётся наперерез проезжей части, под истошные сигналы автомобилей, прямо к скверу платанов на соседней улице. Черт, она сейчас перепутает остановки, и уедет на трамвае в другую сторону. Он уже начал снимать фартук, думая догнать Лизу, но насмешливый голос Агги его притормозил. — Очень мило, Рой. А ты, и правда, стал нянькой, уважаемый старший брат. — Что за глупости? Она мне не сестра, — Рой чуть поморщился. Он наблюдал, как запыхавшаяся и взъерошенная Лиза всё-таки забралась на подножку трамвая, следующего на центральный вокзал. Он никогда бы не признался, что гора свалилась с плеч: дочь учителя успеет на поезд, отходящий от центрального вокзала Ист-Сити в восемь. Расписание пригородных поездов за пять лет он выучил наизусть. — Тогда это ещё интересней, чем я думала, — девушка затянулась сигаретой и изящно сбросила пепел на мостовую. А потом с любопытством покосилась на Роя. — Уж не ревнуешь ли ты, Агги? — Рой вернул ей насмешливый прищур и забрал сигарету из длинных пальцев девушки. Он тоже затянулся, потому что Агги ненавидела, когда он курил, а он ненавидел её сигареты. Хвост трамвая со звоном покачнулся, исчезая за поворотом многолюдной улицы. Неясное чувство вины было похоже на едкий табачный дым. Агги тоже проводила взглядом трамвай и игриво вскинула подбородок: — Не моя весовая категория, малыш Рой. Но так и быть. Сегодня думай, что ревную. Рой засмеялся в ответ, обнял её за плечи, и они вернулись в бар. В заднем кармане его брюк хрустели типографским глянцем два билета в гастролирующий цирк господина Вейджа. Лиза всё лето прятала в доме дурацкие афиши и читала за кухонным столом, мечтательно подперев голову. Фейерверки и огненные шары начинали запускать на пустыре у городского парка, в десять. Он до самого конца сомневался, но когда услышал знакомый голос у мамы наверху, он всё-таки решился и купил в соседнем киоске два билета. Самый незаметный и самый взрослый ребёнок как никто на свете заслуживал праздника, сахарной ваты и огненных шаров. Они успевали к началу представления. Но внезапно Лиза пулей пронеслась мимо стойки, не оставляя его идеи с цирком никаких шансов. Иногда она вела себя необъяснимо глупо, по-детски, но он просто не мог по-настоящему на неё разозлиться. Odio l'estate che ha dato il suo profumo ad ogni fiore l'estate che ha creato il nostro amore per farmi poi morire di dolor. Со сцены пела Роберта и гитара рыдала аккордами самой популярной иностранной любовной песни. Агги с профессиональной улыбкой присела за очередной столик, развлекая болтовнёй новых клиентов. Рой беззвучно выругался — из руки выскользнул высокий винный бокал и разбился вдребезги. Брови наблюдательной Агги иронически поползли вверх. Вот чёрт, он и сам не заметил, какое важное место маленькая дочь учителя заняла в его жизни. Настолько большое и уязвимое, что даже для себя Рой Мустанг не решался его определить. Odio l'estate…

***

За сухим июлем пришёл жаркий август с пыльным суховеем, примчавшимся как будто из самой пустыни, где пожар ишварской войны было не остановить, и первая кровь впиталась в потрескавшуюся землю. Фермеры жаловались на небывалую засуху. Лиза оставалась дома до середины сентября. Отец слёг в постель с какой-то изматывающей простудой. Ему стало лучше только пару дней назад, и он сразу отправил дочь в школу. Лиза сидела на станции и ждала свой поезд, бесцельно следя за проезжающими через переезд военными грузовиками. На площади было непривычно многолюдно, пригород наводнили солдаты в синих мундирах. Весь дневной запас выпечки и сандвичей из кафе господина Луиса сметали до обеда. В булочной Йохана тоже было не протолкнуться, а на площади перед ратушей постоянно толпились люди. Шпиль башенных часов скрипел, накреняясь, от ветра, гонявшего по мостовой вчерашние газеты и фронтовые листки, предупреждающие население о террористических атаках. Только вчера бургомистр зачитывал в торжественном молчании имена солдат из предместий и ближайших ферм, павших в первый месяц Ишварского мятежа. Лиза слышала, как среди длинного списка имён назвали капитана Роберта Фрэнсиса Лэнгли — отца Джо Лэнгли. Она видела в толпе самого Джо: высокого юношу, одетого в новенькую форму курсанта Военной Академии Ист-Сити. Он стоял прямо, обнимая мать за плечи. Две младших сестры Джо взахлёб ревели рядом. — Вот ты где! Я думал, что опоздал. Рой Мустанг возник на станции прямо перед ней. Он пытался отдышаться, тяжело опираясь на колени. Ученик отца уже неделю выглядел необычно, потому что очень коротко подстриг свои тёмные волосы. Он бросил на неё быстрый взгляд, а потом широко улыбнулся, словно, наконец, узнал девочку в школьной форме, гольфах и форменной курточке. Если бы Лиза Хоукай смела так же открыто ему улыбаться… Она тихо спросила: — Я что-то забыла дома? Отец сказал больше не беспокоить вас с багажом. — Нет, — он с облегчением выдохнул и уселся рядом на скамейку, — я просто хотел с тобой попрощаться. Лиза украдкой взглянула на широкоплечего молодого человека, щурившего глаза от солнца, на капельки пота на его висках, на крепкую шею с кадыком, на ямочку от усмешки. Она замечала всё это не впервые, но никак не могла насмотреться. А потом резко отвернулась и уставилась на свой чемодан. Лиза не имела никаких представлений о том, как следует прощаться с новым Роем Мустангом. За это лето между ними образовалась какая-то трещина, которая расширялась и росла с каждым днём, грозя превратиться в пропасть, и девочка ничего не могла с этим поделать. — Лиза, послушай, я не могу больше оставаться с учителем, — вдруг заговорил Рой после долгой паузы, — я теряю время в его старой библиотеке. Я должен уехать, ты сейчас не поймёшь меня, но это мой долг и моя мечта. Вероятно, мы с тобой не скоро увидимся, и я не могу обещать тебе встречу, но я… Он замолчал и раздражённо провёл рукой по остриженной голове, по коротким тёмным волосам. Наверно, Рой всё ещё привыкал к их длине — ему не хватало чёлки. Лиза не отрывала взгляда от пыльных мысков своих школьных туфель, пытаясь сосредоточиться на муравьях. Они цепочкой перебирались через пряжку, прямиком к огрызку яблока под скамейкой. Пропасть всё-таки разверзлась под ногами девочки, и туда стремглав покатилось её измученное сердце. — Ты молчишь, — Рой грустно покачал головой, — я думал, мы друзья. Как ни старайся, горячая слеза капнула вниз, на плотно сжатые кулаки на коленях. А вслед за первой капнула ещё одна. И ещё. Это напоминало грибной дождик. Лиза боялась вздохнуть или пошевельнуться, чтобы слёзы не превратились в полноценный летний ливень. Семафор замигал, на переезд опустился шлагбаум: дневной курьерский прибывал по расписанию, торопясь из Ист-Сити в столицу. Лиза быстро встала и отвернулась, забрав свой чемодан. — Мы друзья, господин Мустанг, и я от всего сердца желаю вам удачи. Она зашагала к поезду, не оглядываясь, волоча по земле старый чемодан. Она не могла осознать своё горе. Дыхание перехватило от острой боли, заполнившей всё её живое существо. Лиза дошла до своего вагона и поздоровалась с господином Брауном, когда услышала рядом голос Роя, слишком взрослый и низкий для неё: — Эй, я буду скучать по тебе. Он догнал Лизу и остановился, помогая кондуктору положить чемодан в багажный отсек, потом вскочил на первую ступеньку вагона и без усилий подсадил девочку внутрь. В полумраке тамбура его тёмные глаза тепло заблестели, а Лиза уже не могла сдержать слёз. Она молчала и кусала губы, боясь окончательно разрыдаться. Она не знала, что прямо сейчас Рой подбирал вескую причину, чтобы оставить свой адрес в Централе, хотя учитель вчера категорически запретил любое прощание со своей дочерью. Толкались пассажиры, спешащие занять свои места, и нервные стюарды. Поезд был полон беженцев и мобилизованных военных. — Выполнишь на прощание одну мою просьбу, Лиза Хоукай? — Рой хотел взять её за руку, но остановился на полпути и вернулся к знакомым насмешливым ноткам. Она кивнула, отвернувшись и незаметно оттирая слёзы. — Тебе надо подружиться с кем-нибудь в школе, — сказал он нарочно сурово, будто был командиром, отдающим приказ солдату. — Просто скажи: «я — Лиза Хоукай, буду рада, если ты станешь моим другом». — Хорошо… Её голос утонул в оглушительном гудке отправляющегося поезда. Стюард в безукоризненно белом кителе заглянул в тамбур, сверля Роя глазами — провожающих просили освободить вагоны. Рой засмеялся. Он вдруг взъерошил светлые, выгоревшие на солнце волосы Лизы, и лихо спрыгнул с набиравшего ход состава. Девочка бросилась следом и повисла на поручне, спустившись на последнюю ступеньку. Рой Мустанг поднял руку, и станция в паровозном дыму начала стремительно удаляться, пока окончательно не исчезла из виду. Лиза отчаянно вцепилась в поручень. Невыносимое, удушающее одиночество как взрывчатка разрывало каждую частичку её тела. Глаза наполнились горячими слезами и сухой ветер моментальной остужал их, срывая со щёк и лица. Несколько бесконечно долгих мгновений девочка пыталась обуздать всё новые рыдания и, наконец, зашла в вагон, проходя к своему месту. Господин Мустанг, действительно, покинул дом алхимика тем же вечером, в день отъезда Лизы в школу. Впоследствии Бертольд Хоукай не упоминал о своём ученике и не разрешил дочери интересоваться дальнейшей судьбой господина Мустанга в любом виде. Мадам Крис Мустанг, как и планировала, окончательно перебралась в Централ, подальше от войны и военных, которые наводнили Ист-Сити и весь восток Аместриса словно муравьи у разворошенного муравейника. Так закончилось последнее лето перед семилетней гражданской войной в Ишваре.