Флогистон

Окрестности Ист-Сити, станция Ривербэнк,

октябрь 1905.

Бывший курсант и пока не приведённый к присяге капрал — Рой Мустанг — сидел на стуле возле окна, одетый в парадный мундир синей военной формы армии Аместриса. В его бывшей комнате ничего не изменилось. На коленях лежала траурная лента, которую из-за спешки он забыл надеть на похороны. Рой молча смотрел в окно. После обеда заморосил дождь. Облетевшие деревья, с почерневшими от влаги стволами, жались к холодным стенам старого дома. Было привычно тихо. Птицы улетели с распаханных полей. Молчала грачиная роща за рекой, не было слышно птичьего базара в камышовых плавнях. Перелётные стаи приближались к землям за Великой пустыней, и река уносила на юг свои тёмные, остывшие воды. Одна жизнь закончилась, но это не изменит жизни вокруг. Когда его самого не станет, будет такой же заурядный день. И мир останется прежним. Интересно, сможет ли он хоть на йоту что-то изменить? От порыва ветра задрожало оконное стекло, внутри дома загудела труба в котельной. Зима стояла на пороге. Город опустел. Из-за войны люди бежали подальше от востока страны, охваченного пожаром ишварского восстания. В неспешную деревенскую жизнь вторглась война. Непослушных детей пугали монахами с красными глазами. А монахи продолжали умирать во имя Ишвары… Рой сжал кулаки, его первое увольнительное заканчивалось через десять дней. Он никогда не думал, что приедет и увидит только смерть и похороны учителя. В этом богом забытом городе больше ничего не держало: мама вместе с девочками обосновалась в Централе. Её городской дом, знакомый с детства, с платанами и голубями во дворе, несколько лет пустовал. Бар мадам Кристмас в весёлом квартале Ист-Сити закрылся навсегда. Перед самой своей смертью учитель сказал, что давно был мёртв. Возможно, это правда. Его глаза — пустые и погасшие ещё в детстве ставили Роя в тупик. Он очень надеялся на наследие мастера Хоукая, на его великую работу, но учитель умер, не оставив завещаний, с одной единственной последней просьбой. Рой вспомнил другую пару янтарных карих глаз, испуганную девушку — и услышал собственный голос, нестерпимо громко зовущий её по имени. Он тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение. У дочери алхимика были совсем другие глаза. Живые. В комнату вежливо постучались. Легка на помине, с улыбкой подумал Рой. Дверь скрипнула и приоткрылась, впуская Лизу Хоукай в строгом трауре. Теперь он никогда бы не спутал её с мальчишкой, хотя короткие светлые волосы, как всегда, топорщились на затылке. Если говорить начистоту, дочь учителя повзрослела и сделалась захватывающе красива. Только её глаза остались прежними — такими, какими он запомнил их в детстве — большими, тёплыми и блестящими. — Если вы голодны, господин Мустанг, ужин на столе, — сказала она и, чуть подумав, добавила. — Мне нужно поговорить с вами, это касается наследства моего отца. Голос Лизы тоже повзрослел, она стала звучать сильнее и глубже. Рой устал бороться с её неистребимой привычкой — называть его «господин Мустанг». Господин Мустанг… Это имя принадлежало отцу, воспоминания о котором почти стёрлись из памяти: выцвели, вместе со старинным дагеротипом фотографии. Если подумать, Рой с трудом решился на небрежное «Лиза». Слишком много воды утекло с того давнего прощания, когда она прятала слёзы, опустив голову, а он перебирал в голове самые фантастические варианты их возможной встречи, но знал, что всё предопределено мастером Хоукаем. Рой считал себя старшим другом и защитником, но тогда, на вокзале, он оставил дочь учителя в самом опасном подростковом одиночестве. Люди покидали её вереницей теней, и он тоже предал те чистые слёзы. Но больше ничего в ней не напоминало тихую школьницу — перед ним стояла серьёзная, молчаливая девушка в чёрном атласном костюме. Её глаза не выглядели заплаканными. Она всегда была гораздо сильнее, чем он решался подумать о ней. Рой вздрогнул, вспомнив мучительную агонию учителя, рваный кашель и брызги крови на полинялом бархатном халате. А потом в глазах мастера Хоукая, как в разбитых часах, остановилось время. Предсмертная судорога свела челюсть на посиневшем лице, и жизнь ушла так быстро, что Рой едва мог поверить собственным глазам. Он пытался поднять ещё тёплое тело учителя. Он громко звал на помощь, пока не увидел дочь алхимика, застывшую в дверях библиотеки. Он не знал, что она тоже была в доме, хотя всю дорогу думал о встрече с ней. Кажется, именно тогда он закричал как безумный: Лиза! Лиза!!! — Да, припоминаю. Ты говорила об этом на кладбище. Это действительно важно? — Для меня это очень важно, господин Мустанг и, полагаю, для вас тоже. — Лиза смотрела прямо в глаза. Как всегда, сама серьёзность. — Хорошо, — Рой встал и слабо попытался улыбнуться, — я тебя слушаю. Речь пойдёт о книгах? Об исследованиях учителя? Или ты не можешь придумать, куда деть его огромную коллекцию бархатных халатов? Лиза оставалась очень серьёзной, она будто впилась в него своими большими янтарными глазами. Так на Роя Мустанга не смотрела ещё ни одна женщина — этот испытующий взгляд причинял неожиданную боль и становился невыносимым. Не зная, что делать, Рой шагнул вперёд. — Отец, вероятно, успел рассказать вам, что я храню труд всей его жизни в зашифрованных записях, — спокойный голос пригвоздил его к месту. — Отец дал мне право выбрать достойного человека. Он всегда опасался, что многолетние исследования попадут в плохие руки. В последние месяцы этот страх сроднился с его давним безумием. Поэтому записей никогда не существовало на бумаге. Он сжёг все свои архивы. Рой мог только предполагать нечто подобное, но рассеянно кивнул, а дочь учителя опять замолчала, и весь этот непостижимый разговор превращался в медленную пытку. — Господин Мустанг, я вверяю их вам. Я знаю, что вы будете использовать невероятную силу этих знаний во благо людей нашей страны, для мира и защиты, как того пожелал бы мой отец, и как тому учит алхимия, которой он посвятил всю свою жизнь. С этими словами Лиза повернулась к нему спиной. Он сошёл с ума? Или был пьян? Он видел, как она быстро и сосредоточенно раздевается. Могу ли я доверить вам свою спину? В тишине дома обличительно стучало его сердце, словно механизм тикающей бомбы, словно сошедший с ума метроном. Рой ничего не понимал и не успел задуматься, насколько нелепо двадцатилетнему капралу волноваться перед девушкой, которая с самого начала держала вежливую дистанцию. Зашелестела ткань. Лиза действительно разделась: на пол упал чёрный атлас траурного костюма, а затем с плеч слетела тонкая сорочка. Рой шагнул навстречу, но сейчас же остановился, увидев обнаженную спину целиком. Это была правда — дочь алхимика хранила труд всей его жизни. Рой сразу узнал Огненную алхимию, вытатуированную зашифрованным узором на самом большом лоскуте человеческой кожи, который можно найти на теле шестнадцатилетней девочки. Татуировка цвета запёкшейся крови начиналась у основания шеи, продолжаясь почти до талии. Безупречно и совершенно безумно, как и следовало ожидать от Бертольда Хоукая. Рой не мог оценить источник редких знаний и могущественной власти. Он не замечал совершенную сложность алхимии, но любовался, как от глубокого дыхания поднимаются хрупкие плечи. Будь он проклят, если Лиза Хоукай не была самой прекрасной женщиной на всей земле. Она зажмурилась и опустила голову, открыв плавную линию шеи с грядой позвонков. Линия ключицы белела самой нежной кожей, усыпанной веснушками цвета корицы, под перекрещенными руками угадывалась мягкая округлость груди. Он не мог отвести взгляд от её затылка с пшеничными волосами, которые светились на солнце тонкими золотыми нитями. Ему захотелось немедленно её поцеловать, прикоснуться губами к священному золоту. Он никогда бы не посмел. Рой наклонился, подняв упавшие вещи, и бережно вернул пиджак на её плечи. — Мне потребуется время, чтобы расшифровать всё это, — услышал он собственный глухой голос. — И ещё… По-зимнему низкое солнце выглянуло из-за стальных облаков, осветив маленькую фигуру девушки волшебным светом. Рой хотел сказать какую-то банальную чушь о благодарности, о своем огромном долге перед ней, но не смог. От волнения его почти мутило. Он вышел из комнаты, аккуратно затворив за собой дверь. Он не помнил, как оказался внизу, как быстро прошёл на кухню, как открыл садовую дверь и, почувствовав вокруг себя стылый воздух последних недель октября, смог, наконец, дышать.

***

Лиза лежала на животе перед раскрытой книгой. Она притворялась, что читает роман, но на самом деле внимательно изучала красивое, сосредоточенное лицо бывшего ученика Бертольда Хоукая. Рой Мустанг всегда был очень симпатичным мальчишкой, и она помнила свою детскую влюблённость в него. Возможно, в этом заключалась истина — отцу нравились жестокие уроки. Или всегда он понимал свою дочь лучше, чем она сама себя знала? В доме холодало с каждым часом, несмотря на раскалённые угли старинной медной жаровни, которую сообща притащили с чердака. Лиза поёжилась и задумалась, видны ли на её коже некрасивые колкие мурашки. Она не слишком бледная для деревенской простушки? В последний месяц не часто удавалось выбраться из дома. Лиза старалась не шевелиться. Нет, конечно, странно надеяться, что он увлечётся веснушками на её плечах. Пока господина Мустанга целиком занимали алхимические рисунки её татуировки, а она сама безнадёжно тонула в их вынужденной близости. Когда он говорил, внутри всё сжималось от приятного тембра его голоса. Она тайком присматривалась к простой рубашке, к закатанным рукавам, к загорелым запястьям и широким ладоням с длинными пальцами, которыми он перебирал стопки своих записей, комкал и бросал на пол бумагу. Она разглядывала тень двухдневной щетины и напряжённые мышцы шеи, когда он наклонял голову или покусывал кончик карандаша. Она замечала выступ кадыка, если он смеялся или что-то быстро рассказывал, размахивая свободной рукой, как в детстве. В бельевой корзине она сразу учуяла незнакомый мужской запах, который источало влажное, скомканное после душа полотенце. А сегодня утром, заперев дверь в общей на двоих ванной комнате, Лиза грубо обнюхала чужую несвежую рубашку. Это было похоже на разряд тока. Лиза вздрогнула. Она уже тысячу лет не переворачивала страницу и просто пялилась на Роя Мустанга. Он поднял голову и сразу поймал её взгляд. Он улыбнулся, словно хотел её поддразнить, но быстро вернулся к своим записям. Лиза зашелестела своей книгой, испытывая явные трудности с осмысленным складыванием букв в слога. Она не могла прочитать ни слова. Но автоматическая ручка по соседству продолжила усердно скрипеть пером по разлинованной бумаге. Рой что-то переписывал в тетрадь, периодически сверяясь с нижней частью массива её татуировки. Очевидно, он был занят ей, но как учебным пособием. С четырнадцати лет Лиза Хоукай привыкла относиться к собственной спине как к чему-то чужому, никогда ей не принадлежавшему. Одна часть её тела словно обрела автономию, с которой Лиза окончательно свыклась перед смертью отца. Она выбросила летний сарафан, мамино платье с тонкими бретельками — опасную одежду, которая разоблачала семейные тайны. Она не ходила на пляж с подругами, не любила жаркие летние месяцы и отказывалась раздеваться при всех в школьном медицинском кабинете. Дочь алхимика унаследовала не только мрачный дом и пустой счёт в банке. С тех пор она мечтала разделить свою ношу с другим человеком. С человеком, которого она когда-то хорошо знала. С человеком, который стал секретной вселенной её детства, а потом исчез из жизни двенадцатилетней девочки, превратившись в чёрную дыру, как взорвавшаяся звезда, которая светила слишком ярко. А теперь они снова встретились в обычном холоде старых стен, в привычной неловкости её одиночества. Это новое смущение напоминало приливную волну. Лиза, раздетая по пояс, лежала на своей кровати, прижав к груди подушку. Сначала господин Мустанг пытался шутить, чтобы разбить лёд и прервать затянувшие паузы. Он предлагал снять с себя рубашку или надеть на Лизу один из старых бархатных халатов отца задом наперёд. Лиза молча качала головой: если он тоже снимет рубашку, случится полная катастрофа. Она не понимала, куда спрятать жгучий стыд, удушливое желание, циркулирующее внутри её тела как новая кровь. Было очень жарко. И приятно прохладно. А что, если вместо треугольников киновари, запечатавших огонь на её коже, он расшифрует что-то совсем другое? Она не должна дёргаться от случайных прикосновений — его пальцы не должны обжигать. Он — не огонь, но Лиза еле слышно шипела, и Рой Мустанг моментально убирал руку. Они надолго замолкали и было слышно, как гудели трубы, как скрипела перьевая ручка на чертёжной бумаге. Лиза хорошо помнила день, когда впервые увидела в библиотеке мальчишку, спящего в отцовском кресле перед раскрытыми атласами по алхимии. Той весной девочку на две недели отправили домой из-за эпидемии кори в школе. Сколько лет прошло с тех пор? Десять или больше? Она давно поняла, что доверит свою тайну именно ему. Сколько раз она закрывала глаза, воображая его изумлённое лицо или придумывая целые фразы за господина Мустанга. Но самые смелые мечты никогда не заводили столь далеко. Похоже, я в армии до конца жизни. Книга выскользнула из рук на пол. Пришлось неудобно подняться на локтях, но Лиза всё равно не доставала. Изголовье её кровати служило импровизированным письменным столом для господина Мустанга, когда он часами переписывал, перерисовывал, расчерчивал — словом, корпел над всеми непонятными символами её спины. Теперь он резко выпрямился и замер в дюйме от её лица. Лиза снова потянулась вперёд, чтобы наконец нащупать упавшую книгу. Она схватила дурацкую книгу и только тогда осознала свою ошибку. Их взгляды встретились, сцепились, пойманные в обречённый танец двух мотыльков над открытым пламенем. Он смотрел на её губы, а она в мельчайших деталях разглядывала пуговицу на воротнике его рубашки. Никто не решался пошевелиться. Его тёмные глаза дрогнули первыми. — Не делай так больше, — хрипло пробормотал он и быстро сглотнул. — Я бы подал тебе книгу. Она отпрянула назад, книга снова со стуком упала на пол, следом посыпались тетради, разлинованные чертежные листы. Перьевая ручка закатилась под кровать, грохнулась баночка с чернилами, и разлетелась стопка промокательной бумаги. Через мгновение, которое растянулось на целую вечность, Лиза натянула простыню на свою обнаженную грудь и покраснела до корней волос. — Перерыв, — скомандовал господин Мустанг сам себе, когда смог что-либо произнести. — Я сделаю чаю. Он медленно поднялся на ноги и вышел. Когда в коридоре затихли его шаги, Лиза со стоном упала на кровать и уткнулась пылающим лицом в подушки.

***

Он неплохо придумал про чай: во рту пересохло до скрипа. На кухне пришлось растопить плиту и попрактиковаться с пирографическим кругом преобразования. Когда чайник наконец закипел, Рой услышал лёгкий шум на лестнице. Лиза спустилась в домашних брюках, накинув на плечи розовую вязаную кофту. — Я приношу свои извинения, господин Мустанг. Я… — она умолкла и посмотрела прямо на него своими блестящими, медовыми глазами. Лиза скрестила руки на своей груди, о которой он не мог не думать последние минут двадцать. На её щеках всё ещё полыхал румянец. В который раз за эти дни Рой подумал, что она совершенно прекрасна. — Не стоит, — он пожал плечами и усмехнулся, — тебе осталось совсем немного потерпеть, и я буду работать с собственными записями. Лиза кивнула и стала расставлять чашки с блюдцами. Она повернулась спиной, и Рою невыносимо захотелось прикоснуться к её затылку. Беззвучно выругавшись, капрал Мустанг заставил себя смотреть в окно. На улице давно стемнело, накрапывал осенний дождь. Молчание снова затянулось, хотя они провели на этой кухне бесчисленное множество промозглых вечеров наедине друг с другом. — Он сделал тебе больно? — неосторожно спросил Рой, вглядываясь в кромешную тьму сада за плачущими стёклами. На одно мгновение рука Лизы застыла над чайником. Она отрицательно покачала головой и протянула ему чашку. Горячий чай дымился, обволакивал паром и согревал. Взгляд Роя смягчился. — Он любил тебя. Лиза мгновенно отошла, её глаза наполнились обидой и гневом, словно только что она получила подлый удар в самое уязвимое место. Чашка задрожала на блюдце. — Вы хорошо знаете, господин Мустанг, что это не так. Он любил мою мать и по-своему заботился обо мне, но я не стану себя обманывать. — Лиза… — начал Рой, но девушка жестом остановила его. — Я была просто дочерью. Дочерью алхимика, которая ничего не смыслит в алхимии и была бы рада держаться от алхимии как можно дальше. Я никогда не обладала особенными талантами, я разочаровывала отца, что бы ни делала. Я превратилась в прислугу, в мебель, в одну из книг, которой он решил воспользоваться из-за своей паранойи. С точно таким же успехом он мог бы найти любое другое хранилище в библиотеке. Но моя спина оказалась самым надёжным местом. Она закрыла глаза, замолчав, и отпила чаю. Она выглядела спокойной, но чашка предательски стукнула о зубы. Рой неожиданно подумал, что за всю неделю после похорон она не пролила ни слезинки по отцу. Неужели Лиза не осознавала, что теперь полностью осиротела? Или учитель действительно умер много лет назад для той жизни, по которой одиноко брела его маленькая дочь? Рой сделал шаг и обнял её, как мог бы обнять единственный друг. Лиза судорожно вздохнула. Потом уткнулась в его плечо и потянулась наверх, к его лицу, чтобы соединить их губы. Он не мог поверить, что она целует его отчаянно и неумело, что её губы мягкие и влажные, а на вкус — как сладкий чай и малиновая зубная паста. Быстро отстранившись, Лиза спрятала смущение в закрытых глазах, в своих дрожащих рыжеватых ресницах. Руки, которые он видел сотни раз, когда она утром растапливала плиту или листала очередной томик детективного романа, — эти руки, по-детски округлые и неуверенные, идеально расположились на его груди, на мягкой фланели старой рубашки. Она ждала. И кровь немедленно отхлынула вниз, замедляя его сердце между ударами. Кто-то выключил внешние звуки: шелестящий дождь за окном и выкипающий чайник. Воздух вокруг испарялся с тем же сердитым шипением. В плотном, застывающем вакууме Рой догадался, что целует её в ответ — уверенно и увлечённо. Лиза не знала точно, что нужно делать, поэтому приоткрыла губы и позволила ему всё. Они куда-то врезались. Блюдца и чашки возмущённо звякнули. Он посадил её верхом на кухонный стол, тесно прижимая к себе, чтобы почувствовать её нежный жар и волнующий трепет. Он не думал, что слишком торопится. Он не знал, был ли кто-то до него. Он хотел выпить живое тепло её дыхания. Она перестала его обнимать. Она сбросила свою кофту и туфли, захватив его бёдра ногами и прижимая к себе. Её тонкие пальцы торопливо расстёгивали пуговицы на груди. А его собственные — исступленно ласкали её затылок, путаясь в коротких светлых волосах. Он целовал её шею, каждый дюйм кожи от порозовевшей мочки уха до ключицы. Она снова раздевала себя, закрыв глаза. С её плеч упала хлопковая блуза. Рой снова увидел её беззащитную наготу — её спину с татуировкой, отражённую в чёрном зеркале окна. — Лиза, пожалуйста, — он с трудом пересилил себя. — Нам нужно остановиться. Не сегодня… потом ты будешь жалеть. Воздух всё ещё был густым и тягучим, как патока. Дыхание сбилось и перемешалось, всё болезненно горело от пьянящей близости, от новой формы двух оглушённых тел. В ушах стоял звон, Рой обнимал её и не отпускал, прекратив быстрые поцелуи. Он ощущал тепло её груди, прижатой кожа к коже. Лиза, спрятав лицо на его плече, больше не шевелилась и долго молчала. — Я знаю, он любил тебя. Именно поэтому он доверил тебе самое ценное, что у него было — Огненную алхимию. Это тяжкое бремя, но он знал, что ты единственная, кто может справиться. Это сила, которой из нас двоих обладаешь только ты. — Только ты, — повторил он, отпуская её и медленно отстраняясь. Лиза, не мигая, смотрела в тёмное окно, а потом открылись шлюзы, и слёзы бурным потоком устремились из её глаз. Она плакала по-детски горько, навзрыд. И все невыплаканные за целую жизнь слёзы лились и лились на его старую фланелевую рубашку. Рой завернул её в вязаную кофту. Он ласково гладил по голове, утешая, как ребёнка, а когда она наконец притихла, опять притянул к себе, поднял на руки и отнёс наверх. Лиза обняла подушку, свернулась калачиком в своей кровати и сразу заснула. А капрал Мустанг всю ночь не мог сомкнуть глаз: сначала бесцельно слоняясь по библиотеке, а потом — измеряя шагами коридоры в доме учителя. Когда часы под лестницей пробили три утра, он поднялся наверх и до рассвета просидел на полу, слушая ровное дыхание спящей девушки и охраняя её покой. На следующий день заканчивалось его увольнительное. Они в молчании позавтракали, стараясь не встречаться друг с другом глазами. Когда Лиза мыла посуду, Рой незаметно возник за её спиной. Девушка замерла, увидев в отражении стекла, что он снова одет в военную форму. — Постарайся не потерять карточку с моим адресом. Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно дай знать. Там есть все мои контакты в армии. Я… — он замолчал, уставившись в её затылок. Кровь некстати обдала жаром пах, стало трудно дышать, и он дёрнул за ворот рубашки. Лиза кивнула, выключив льющуюся воду, и медленно обернулась. — Постарайтесь не умереть, господин Мустанг. — Да, мэм, — Рой, усмехнувшись, поднял чемодан с пола, — поезд через тридцать минут. Не надо меня провожать. Лиза кивнула и вытерла руки полотенцем. — Прощайте, господин Мустанг. Рой подарил ей один из своих тщательно отрепетированных неотразимых взглядов, но она никогда не отваживалась их понять. Потом криво усмехнулся, потешаясь над самим собой. Капрал Мустанг вышел из задней двери кухни, помахав на прощанье. На скользкой тропинке блестел иней. Рой шёл, не оборачиваясь, потому что знал, дочь алхимика сейчас стоит у окна и белое холодное солнце волшебно подсвечивает её кожу, превращает светлые волоски в золотые нити. Он вернулся в Централ на торжественную присягу у фюрера, а через полгода — подал прошение на защиту лицензии государственного алхимика. Рой Мустанг стал одним из самых молодых государственных алхимиков, официально получивших это звание, и впоследствии — одним из самых известных. Тогда, в октябре, Лиза Хоукай действительно осталась стоять у кухонного окна и долго смотрела на заброшенный сад отцовского дома, на спящие деревья и мёртвую траву, на упавший забор с облупившейся краской. А потом быстрым шагом, почти бегом, дошла до пустынной пристани, которая с каждым годом всё сильнее врастала в береговой песок. Холодный ветер трепал светлые волосы, срывал с плеч старую кофту. Река была чёрная, она несла, не останавливаясь, свои воды всё дальше за горизонт. Лиза услышала длинный гудок поезда и обернулась — вдалеке, по железнодорожному мосту дневной курьерский мчался по расписанию, увозя своих пассажиров в столицу. Она плотнее закуталась в кофту и медленно вернулась домой.

***

На летней террасе кафе не было никого, кроме девушки, зябко прятавшей руки в рукава пальто, как в муфту. Она одиноко сидела за дальним столиком. Рядом остывала чашка кофе. Девушка внимательно изучала страницу документа, остальные бумаги лежали на столе, придавленные сумкой от ветра. Из расположенных рядом корпусов Военной Академии выходили курсанты и офицеры. Некоторые забегали в кафе за сандвичем, другие торопились в казармы, расположенные дальше по улице. — Хоукай! Вот это да! — раздался знакомый звонкий голос, — Лиза! Девушка подняла глаза и увидела приятную молодую брюнетку с очень весёлыми, смешливыми глазами. — Каким ветром тебя сюда занесло? — она бесцеремонно плюхнулась за столик. — Бекки, привет, — несколько удивлённо ответила Лиза. — Теперь все зовут меня Ребекка, мне кажется, так куда более женственно, — засмеялась Бекки, кокетливо поводя кудрявой головой. — Постой, но что ты здесь делаешь? Бьюсь об заклад, ждёшь жениха. О, Лиза, ты уже заполучила себе парня, да ещё и курсанта! Лиза улыбнулась, глядя на свою единственную школьную подругу, мир мог измениться до основания, но Бекки всегда оставалась самой собой. Её интересовали парни в общем и в частностях. — Нет, я по делам. И у меня нет парня. Но вот тебя здесь никак не ожидала увидеть. — Ну, признаться, я заблудилась в этих путаных военных кварталах: была в универмаге Уолша, а потом куда-то не туда свернула. И как назло ни одного такси! А что ты пьешь? Чёрный кофе? Гадость! А есть горячий шоколад со сливками? Надо налить туда вишнёвого ликёра. Мне бы не помешало согреться! Бекки покрутила головой по сторонам, а потом энергично замахала официанту. Заполучив меню, она утащила подругу с террасы внутрь кафе. Первые дни ноября выдались очень холодными. А вчера полдня шёл мокрый снег. Ребекка Каталина не замолкала ни на минуту, она тараторила прямо как в старые добрые времена. Лиза рассеянно её слушала и думала, что это прекрасно — просто с кем-то разговаривать за чашкой кофе после тишины отцовского дома. — Нет, Лиза, всё-таки что ты здесь делаешь? Я думала, ты живёшь где-то в пригороде? — Я подала документы. Остались формальности. У Ребекки округлились глаза, и она кивнула на серую громаду напротив маленького кафе: — Документы для поступления в Академию?! — Да. Ребекка не нашлась с ответом первый раз в жизни. Она представляла подругу кем угодно, только не солдатом. Это же Лиза Хоукай, которая всегда всё делает идеально: учится, играет на фортепьяно, декламирует стихи в школьном театре, вечные «отлично» даже на уроках по домоводству и шитью. — А разве прием не закрыт? И ты… Ну, ты же у нас милая девушка! — наконец выговорила она. — В этом году будут принимать без конкурса, — объяснила Лиза и тихо добавила, — из-за войны в Ишваре. — Ты хочешь сделать военную карьеру? — Ребекка казалась заинтригованной. В армии, конечно, служили женщины. В основном, в бесчисленных департаментах, отделах по снабжению и в офисах армейских шишек. Но Лиза Хоукай хотела стать именно солдатом, и Бекки не сомневалась, хорошо зная подругу, она станет исключительным солдатом. Лиза с минуту молчала, рассматривая свои руки и салфетку под маленькой кофейной чашкой, а потом прямо посмотрела подруге в глаза и спросила: — Бекки, ты никогда не думала о цели в жизни? Я сейчас говорю не о той чепухе, которой нас напутствовала директриса. О цели, ради которой ты каждое утро открываешь глаза. Что, если сегодняшний день окажется последним? В чём смысл? Что останется? Я всегда плыла по течению, послушно следовала туда, куда меня направляли, но человеку так нельзя. Мне нужен свой путь. У меня нет каких-то особенных талантов, но я смогу принести пользу людям, надев военную форму и защищая тех, кто нуждается в моей защите. Если для этого нужно присоединиться к армии — что же, пусть так и будет. Она замолчала и стала разглаживать складки бумажной салфетки пальцами, пока та не порвалась. За стойкой пыхтела кофейная машина, свистел чан с крутым кипятком, со звоном колокольчика открывалась и закрывалась входная дверь, пахло свежей выпечкой с ванилью. Негромко перешучивались официантки. — Ну знаешь, Лиза! — сказала, наконец, Ребекка, размешивая горячий шоколад ложечкой, а потом не преминула её облизнуть. — Ты изменилась с нашего выпуска. На улице пошёл снег. Небо сразу потемнело. Скоро зима, последние дни этого бесконечно долгого года, когда обе девушки стали совершеннолетними. В школе Бекки и Лиза были единственными ученицами в школе, которых не забирали на праздничные зимние каникулы домой. — Отец умер… — Мне так жаль. — Дело не в этом, Бекки. Просто я много думала о своей жизни, — Лиза грустно покачала головой и ещё тише добавила: — что, если содержание моего счастья — это борьба за счастье других? Почему все думают о счастье только в единственном числе? Это же так противоречит изначальному смыслу. Если нужно для общего счастья бороться — я готова, я готова даже погибнуть. Скажешь, это глупость и ребячество? Ребекка задумчиво посмотрела на подругу: что-то неуловимо изменилось в её лице. Главный корпус Военной Академии громадным шестигранником возвышался за зеркальными окнами кафе. Бекки не представляла, как Лиза Хоукай спрячет в армейских казармах весь свой невесть откуда взявшийся идеализм.