Флогистон

Восточное командование, Военная Академия,

Ист-Сити, 1905-1908.

Здесь не было окон и пахло карболовым антисептиком. Курсант Хоукай сидела в длинном больничном коридоре, освещённом искусственным люминесцентным светом. Потёртый линолеум скрипел под ногами, пол был испещрён чёрными штрихами от грубых армейских подошв и быстрых, чеканных шагов личного состава. Хоукай держала руки ровно, на коленях перед собой, скрывая папку и карту первого медосмотра. Кожа покрылась острыми мурашками и казалась мертвенно-голубой, как у мертвеца. Футболка топорщилась на груди, а внизу приоткрывала живот, спортивные штаны излишне облегали. Ранним утром, в комнате дежурного каптенармуса она получила уставную форму для спортивных занятий на два размера меньше, видимо, чтобы коллективно оценить её задницу. Что было не смертельно, но раздражающе неудобно. Дверь рядом распахнулась, из кабинета вывалился деревенский розовощекий детина. Заметив Хоукай в конце очереди, он подмигнул и расплылся в довольной ухмылке. — Хоукай, крошка моя, прошу. Приберёг тебе местечко, — пропел Майк Габардини с самым густым южным акцентом. Он отвесил шутовской поклон и раскрыл дверь перед Хоукай, отчего остальные курсанты недовольно загудели. Она поднялась, не замечая косых взглядов, и зашла в смотровой кабинет с обшарпанными стенами. Дорогу преграждала медицинская ширма. За ширмой, в тесном закутке у окна, сидел уставший доктор, белый халат скрывал форменную военную рубашку, но выправка с головой выдавала в нём старого солдата. Не поднимая глаз, он забрал у Хоукай медицинскую карту и стал быстро заполнять бумаги, пока не дошёл до графы пола и возраста. Он с удивлением уставился на вошедшую девушку. — Лиза Хоукай, сэр, личный номер… — встав по стойке смирно, начала докладывать Хоукай, но на её уставное приветствие махнули рукой. Кажется, доктор выругался про себя. — Раздевайтесь за ширмой, курсант. Сначала на весы, потом ко мне. Доктор кивнул на весы и ростомер, стоящий около кушетки для осмотра пациентов. Хоукай разделась, стараясь не замечать неприятную дрожь и холодную испарину на коже. После измерения роста и веса, доктор завершил беглый осмотр. Он задавал дежурные вопросы и быстро вносил записи в карту, не поднимая головы. Хоукай терзала пальцами край обходного листа, выбирая из ответов: никогда, редко, иногда, всегда. Голая кожа под коленями вспотела и прилипла к резиновой пелёнке. В опросниках значилось: да или нет. Доктор вздыхал и подчёркивал: точных сведений не имеется. Угол кушетки впивался в бедро. Старое, давно негодное перо много раз обмакивали в чернильнице и стучали по тонкому сколотому краю. Доктор не прекращал убористо писать, царапая тонкую бумагу: — Что у вас со спиной, курсант? Это татуировка? Хоукай вздрогнула, страх словно просачивался из всех пор её голого беззащитного тела. Доктор не мог не заметить красную киноварь чернил, запечатанную алхимией в глубоких слоях человеческой кожи. Экспериментальный цвет получился стойким и почти вечным, но придёт время, плоть истлеет в могиле, и запретные краски вернутся к железной руде с серебристо-чёрными прожилками ртути. Всё есть одно. Так обещал отец, так работала его алхимия, так его дочь хранила чужие тайны, пока была жива. Хоукай, опомнившись, выпалила: — Хобби отца, сэр, мой отец любил иностранные орнаменты. Это из Сины, сэр. Доктор скривился, пытаясь реанимировать казённое перо в чернильнице. Он посадил на рукав пятно и беззвучно выругался. — Это он вас надоумил стать курсантом? — Нет, сэр. Он умер. — Ладно, курсант. Физически вы здоровы, хотя я не поручился бы за ясность вашего рассудка. Вы знаете, что на курсе всего семь женщин, включая вас? — Нет, сэр, — Хоукай действительно впервые услышала об этом. — Почему в нашем мире женщине недостаточно быть просто женщиной? Сейчас вообще-то идёт война. — Это мой собственный выбор, сэр. Доктор смотрел с любопытством, словно оценивая надолго ли хватит подобной наивности. Как скоро изменится выражение невинных детских глаз? Обычно он давал не больше года, когда вручал папку с личным делом и ставил штемпель на медицинскую карту. Он видел множество подобных глупцов, настоящий конвейер человеческих тел, раздетых до белья, и упрямой веры в исключительность собственного выбора. — Вольно, курсант. Идите. Хоукай машинально оделась и вышла. Она всё ещё не могла победить мелкую дрожь, сжимая заветную папку в руках. Самое страшное осталось позади, она смогла. Всё случилось именно так, как она хотела… — Эй, Хоукай! Трусы у дока забыла! До неё долетел хохот и свист, затем послышалась ругань младшего сержанта, восстанавливающего порядок. Она не обернулась назад. Завтра она получит форму и жетон. Курсант Хоукай. Второе отделение, смешанная рота капитана Гаррисона. Странно, но сейчас она не чувствовала радость, как от исполнения мечты. Возможно, потому что это снова чужая мечта, но Лиза не хотела об этом думать. Оставалось сдать нормативы по физической подготовке, и она будет официально зачислена на курс Военной Академии, получит личный номер и право выбора специализации. Хоукай медленно поднималась по лестнице. Ступени были стёрты у перил, образуя колею, словно русло ручья после паводка. Человеческий поток в главном корпусе Академии никогда не иссякал. Закончился самый первый день, и курсант Хоукай проведёт первую ночь на узкой армейской кровати. В конце концов, разве не к этому она стремилась? Общежития младших офицеров и казармы гарнизонных солдат располагались в городе, в пределах военного квартала, поражающего обывателей своей монументальной грандиозностью. Единственными людьми в форме, которые могли попасться новобранцу на пути в казарму, были курсанты старших отделений. Всякий раз, надо было вытянуться по струнке, отдать честь и отбарабанить скороговоркой сроки и цели посещения главного корпуса. Все выпускники по мелочам придирались к первокурсникам, иногда доходило до драк. Когда курсант Хоукай заметила тень, быстро и решительно движущуюся в её сторону, мышцы непроизвольно напряглись, и всё тело встряхнуло от адреналина. — Хоукай! — разнёсся по коридору голос Ребекки Каталины, и она вперила в Лизу указующий перст. Та удивлённо узнала в невысоком курсанте свою школьную подругу. Бекки носила такую же форменную футболку и тёмно-синие штаны, а кудрявые чёрные волосы стянула в тугой хвост на затылке. — Ты меня не проведёшь, подруга! На каждую женщину в армии, включая вольнонаёмных, приходится четыреста семьдесят четыре мужика! Ты слышала, Лиза, это же полтысячи! Вычитаем женатиков и стариков, и получаем около ста пятидесяти парней на любой вкус! Уж теперь-то я найду себе жениха. Подумать только, тихоня хотела всех прикарманить себе! Ребекка размахивала какими-то бумагами. В её руках трепыхалась медицинская карта установленного образца. Ребекка уже получила личный номер и тоже прошла медкомиссию. В стародавние школьные времена Лиза могла бесконечно долго выдерживать негодующий взгляд своей лучшей подруги, но сейчас обе девушки одновременно расхохотались. — Не ожидала тебя здесь увидеть, Бекки, — честно призналась Лиза. — Но я очень рада. Ребекка закатила глаза и обняла её. — Почему перед построением одеты не по уставу, курсанты! — рявкнул кто-то позади, и девушки хором развернулись. Прямо перед ними стояла группа капралов с зелёными нашивками пехоты. Один из них — блондин с тонкими губами, явно рисуясь перед товарищами, с наигранным гневом смотрел на девушек: — Доложите по форме! — Курсант Хоукай, сэр, шла с медосмотра, сэр! — Лиза вытянулась и отдала честь. — Курсант Каталина, сэр, шла… на медосмотр, сэр! — отрапортовала Ребекка и по примеру неуклюже отдала честь. — Какие бравые крошки, а? Ещё и обнимаются. Не желаете весёлой прогулки в Ишвар? — блондин причмокнул губами. Его товарищи засмеялись. — Вольно, курсанты. Раздался сигнал к обеду. Всё ещё пересмеиваясь, недавние выпускники оставили салаг в покое, и пошли в сторону столовой. — Хм… Этих вычёркиваю, — пробормотала Ребекка, провожая парней презрительным взглядом. — Какие слизняки, а! — Ты на медосмотр? — спросила Лиза, тоже глядя им вслед. Всех выпускников с этого года отправляли в Ишвар. — Нет, конечно, я давно получила свой жетон. Упрашивала ротного коменданта поселить нас вместе, но в нашей роте всего семь женщин, и все они живут в одной казарме. Как тебе такое? Напоминает старые добрые школьные деньки. Ты уже разобрала вещи? Лиза покачала головой, вспоминая чемодан и пару коробок, которые она оставила утром рядом с комнатой коменданта. — Пошли, я тебе помогу и заодно покажу, где мы живём. Лиза кивнула, ощущая приятное дежавю. Бекки безостановочно болтала. Солнце ещё не село, но внутри корпусов всё освещалось электричеством, возможно потому, что окон здесь практически не было, и дневной свет не мог проникать в длинные коридоры курсантских казарм. Невзрачные стены, покрашенные тоскливой масляной краской, неудобная мебель и мёртвый свет люминесцентных ламп, придающий коже голубоватый оттенок. Наверно, стоит привыкнуть к здешней обстановке, Лиза сама захотела, чтобы таким стал её новый дом. — Ты знаешь, что после выпуска наше звание будет приравнено к младшему офицерскому? А это значит… Нет, ну ты слушаешь? Хоукай рассеяно кивнула и взяла свой старый чемодан, с которым всегда возвращалась домой к отцу на каникулы. — Это значит, Лиз, — Ребекка подняла с пола две небольшие, аккуратно запечатанные коробки с фамилией «Хоукай» на крышке. — Хм. Твой скарб невелик, как всегда. Держу пари, ты всё ещё носишь эту ужасную вязаную кофту… Так вот. После выпуска смело посылай в задницу всех капралов, парня нужно искать парня в чине не меньше лейтенанта. А ещё лучше — капитана, или майора. О, или заполучить полковника! Хотя нет, они все седые старики… Ребекка закатила глаза и чуть не врезалась в дверь, которую перед ней распахнули. — Сначала придётся сдать нормативы по физической подготовке, — скептически заметила Лиза, забирая у подруги коробки. — Ты провалишься. — Жестокая! Жестокая и бессердечная! — Бекки вихрем влетела в женскую казарму и плюхнулась на кровать, театрально вздымая руки.

***

Сентябрь выдался на редкость жарким и душным. Столько солнечных дней подряд не было даже в середине лета. Но везде, даже в относительно прохладных парках и скверах, было пусто. Несмотря на комендантский час, жизнь в раскалённом городе просыпалась только к заходу солнца. Слышался детский смех из раскрытых настежь окон. На балконах курили мужчины, одетые лишь в нижнее бельё. Женщины обходились льдом и бумажными веерами. Не было даже намёка на ветерок. Шторы развевались от шумно работающих вентиляторов. В пыльных кустах трещали сверчки. Курсанты второго отделения закончили своё дежурство по городу и возвращались в Академию. По распоряжению генерала-командующего Восточным округом военные патрули дежурили круглосуточно, для этого привлекали всех учащихся Академии, начиная с первого курса. Грумман не особенно верил в эффективность таких мер, но горожане чувствовали себя спокойнее, видя на улицах бравых молодых людей в военной форме. В прошлый вторник ишварские террористы пустили под откос поезд всего в десяти милях от Ист-Сити, а в Ризенбурге взрывом был уничтожен вокзал. Газеты пестрели страшными историями о неуязвимых кровожадных монахах, каждый из которых в одиночку мог положить взвод аместрийских солдат. Габардини завернул за угол и с наслаждением стащил форменную фуражку со своей большой головы. Он вытер пот на висках, чертыхнулся, и снова поспешно напялил положенный уставом головной убор. Проклятый сержант Уиттл торчал как гвоздь на контрольном посту. Габардини направился прямо туда, чтобы сдать следующему патрулю дежурство. Он мечтал о комнате отдыха. Майк свято верил, что там было прохладней. За ним шли «его девочки», курсанты Хоукай и Блерио. Расправившись с формальностями, он выбил из торгового автомата бутылку холодной воды и прислонился к стене, наблюдая, как обе девушки направились в оружейные комнаты сдавать табельное оружие. Сержант Уиттл обмахивал себя бумагами, как веером, и придирался к бесполезным мелочам в заполненных табелях патрульных. Бойкая Люси всегда умудрялась первой сдать винтовку и патроны. Хоукай стоически выносила допрос сержанта, пока дневальный третьекурсник медленно и дотошно пересчитывал её патроны, а потом она с незаметным облегчением отправилась за Блерио. Майка позвали расписаться в журнале, и когда он вернулся назад бегом, то понял, что едва не упустил свою цыпочку из вида. — Эй, крошка, уже уходишь? — Майк Габардини развалился на диване в комнате отдыха и призывно похлопал по месту рядом. Хоукай не ответила: с самого зачисления Майк старательно изображал бурю романтических чувств и пытался ухаживать за ней. Она привыкла. Может, крошке казалось, что Габардини выбрал себе странное хобби, исключительно чтобы веселить окружающих? Она устало расстегнула пару верхних пуговиц на форменной рубашке, душащий галстук лежал свёрнутым в кармане. Да, только прохладный душ сможет заставить курсантов пошевелиться после патрульного дежурства. Курсант Хоукай вяло поднималась по лестнице, пока не остановилась у женской раздевалки с санитарными комнатами и душевыми, единственное место в Академии, где женщины могли воспользоваться туалетом или помыться. Хоукай потянулась к двери, когда огромная пятерня запыхавшегося Майка Габардини тяжело легла на её плечо. Это стало его главной ошибкой. Девушка заученным движением слегка отступила назад и, наклонившись, дёрнула за руку Майка. Он потерял равновесие и, увлекаемый вниз собственным весом, неуклюже грохнулся на пол. Хоукай быстро склонилась над ним. Она всё ещё крепко держала его правое запястье, безжалостно вывернув руку. Майк не мог пошевелиться, потому что колено его противницы намертво уперлось в его плечо. — Ладно, ладно! — взвыл Габардини, — Хоукай, отпусти, я понял, понял! — Вы что-то хотели, курсант Габардини? — Грёбаное дерьмо, Хоукай! Ты же девушка! — Я курсант, — сказала она без тени улыбки, — так что вы от меня хотели, курсант Габардини? — Дай мне встать, эй, это больно! И зачем Майк запал на эту странную девчонку? Она была одной из лучших на курсе по успеваемости и всегда первая по боевой стрельбе. Девяносто семь из ста. Даже старая Ветчина, капитан Гаррисон — их ротный командир — прозвал её «Ястребиный глаз» и явно выделял из всех прочих. Она ослабила захват, и Майк, тяжело дыша, смог подняться на ноги. — Грёбаное дерьмо, Хоукай, кто тебя учил так обращаться с парнями? Это совсем не мило, —Габардини обиженно потирал руку. — Может, я хотел позвать тебя на свидание. Она закатила глаза и хотела толкнуть дверь, как из-за неё высунулась голова Ребекки Каталины с тюрбаном из полотенца: — Что за шум? Где драка? Мне показалось, что вышибают нашу бедную дверь! — воскликнула, озираясь, голова Каталины и качнула тюрбаном. — О, Лиз, да ты поймала извращенца! Габардини, как тебе не стыдно, я сейчас позову коменданта. Эй, Люси, смотри быстрей, большой Майк подглядывает за прекрасными армейскими розами! — Габардини, ты чего такой красный? — сказала другая голова, появившись над тюрбаном Ребекки, с шапкой мыльной пены на коротких всклокоченных волосах. — Отшлёпали как щеночка, да? Фу, какой плохой пёс. Все девушки, кроме Хоукай, захохотали. Лиза посмотрела на Майка: добрые серые глаза беспомощно заморгали, а на лице застыло выражение мальчишеской обиды. Он всё ещё потирал ушибленную руку. В Габардини, действительно, было что-то от большой глупой собаки. Не выдержав взгляда Хоукай, он резко отвернулся. — Тьфу! Что за курятник! — выругался Габардини. Он покраснел до корней волос и бросил Лизе какой-то небольшой свёрток, а потом, сунув руки в карманы, быстро пошёл к лестнице: — Это тебе, — крикнул Майк, не оборачиваясь, и сбежал вниз, — комендант третьего корпуса просил передать. Лиза удивлённо повертела в руках пойманный свёрток — это была небольшая посылка. Девушки тут же затащили её в раздевалку. Ребекка, порозовевшая от жары и влажного пара настойчиво требовала объяснений: — Что это, Лиза? Подарок? Посылка? Открывай! Открывай! Хоукай не слушала её, разглядывая штемпели и марки. Странно, но обратным адресом значилось почтовое отделение рядом с отцовским домом. — Должно быть, переслали, — задумчиво произнесла она вслух. — Да что там?! — хором изнывали девушки, завёрнутые в мокрые полотенца. Хоукай раскрыла почтовую бумагу, внутри оказался небольшой, тщательно упакованный бархатный футляр с прикреплённым отрывным блокнотным листом — такие обычно бывают в лобби гостиниц или баров. Она быстро развернула записку и прочла: «Я подумал, они должны быть у тебя. Они сделаны из того же серебра, что и мои часы. Не сердись — это не запоздалая благодарность, просто они должны быть у тебя». Подписи и даты не было. Судя по штемпелю, посылку отправили месяц назад из Централа, а на прошлой неделе старый почтальон переслал в Военную Академию, также как он пересылал Лизе письма от нотариуса, банковские счета и другие документы. Добрый старик знал её с детства. Облака плотного пара оседали мелкими бисерными капельками на дрожащих руках. Она быстро смяла записку, чтобы Ребекка не успела прочесть ни слова. Девушки, смеясь, выглядывали из-за её плеча. Во влажном тумане душевых кабин и глянцевого кафеля Лизу пробила ледяная изморозь прошлого октября. Должно быть, в Централе завершила работу большая экзаменационная комиссия, где будущие и действующие государственные алхимики ежегодно проходили государственную аттестацию. Она знала этот почерк, помнила запах мужской рубашки и поцелуй, выпивший тогда её отчаяние до последней капли, до подкосившихся ног. Она долго не могла произнести ни слова. Ребекка, которой надоело ждать, взяла футляр. Там не было ничего необычного — только маленькие серебряные серьги. Лиза молча вернула себе футляр и захлопнула крышку. — Лиза… — позвала Ребекка. Хоукай развернулась и вышла из раздевалки, она бежала, не останавливаясь до тех пор, пока вечер не утопил её в душной темноте. Ветра не было, воздух стоял неподвижно. Парило как перед бурей, отблески гроз полыхали зарницами на востоке. Хоукай быстро шла, несмотря на жару, она вся покрылась колючими мурашками. На ярко освещенном стадионе капитан Гаррисон мучил какой-то взвод, и курсанты-первокурсники, обливаясь потом, бежали очередной круг. В городе оживлённо гудели машины. Хоукай остановилась далеко за главным зданием Академии, у оружейных комнат и учебного стрельбища. Лиза нащупала смятый листок в кармане форменных брюк. Подумать только, она считала себя повзрослевшей и сильной. Самоуверенная дура, глупая девчонка! Хоукай открыла дверь в оружейную, несмотря на поздний вечер, несколько курсантов чистили винтовки. Майк Габардини сидел в самом углу, склонившись над только что принесенным винчестером, но она прошла мимо, не замечая никого вокруг. В железном шкафу среди множества шомполов, металлических щёток, пуховок и войлочных пыжей, она отыскала острую, как игла, стальную палочку для удаления нагара в старых моделях винтовок. Хоукай уколола палец и с удовлетворением дождалась появления первой капли крови, похожей на маленький красный рубин. Серебро на бархате тускло блестело. До этого дня она никогда не носила серьги в ушах. Курсант Габардини отвлёкся от магазинной коробки своей разобранной винтовки и заметил Хоукай за соседним столиком. Девчонка была не похожа на саму себя: на щеках горел румянец, а большие глаза необычно блестели. Вот чёрт, она всё-таки горячая штучка! Хоукай разложила перед собой инструменты для чистки дульного ствола и спиртовой обезжириватель. Когда Майк обернулся в следующий раз, по её шее стекали несколько капель крови. Габардини, побледнев, отпрянул. Вместо того, чтобы достать оружие для работы, Лиза по очереди быстро вставила в уши маленькие серебряные серьги-гвоздики. Немного крови выступило на мочке уха, но Хоукай оттёрла всё чистой ветошью, заботливо приготовленной Майком для финальной полировки. Затем она взяла со стола начищенную до блеска пластину его магазинной коробки. Используя пластину как зеркало, Хоукай тщательно осмотрела себя со всех сторон. — Спасибо, что передали мне посылку, курсант Габардини. Майк хмыкнул. Хоукай кивнула на прощание и молча вышла. На несколько минут воцарилась такая тишина, что было слышно, как в окно с бессмысленным упорством бьётся дубовый бражник. Потом кто-то с грохотом уронил на пол коробку с металлическими щётками, Майк вернулся к винтовке, он никак не мог правильно собрать затвор. Наконец, пружина щёлкнула, вставая на место. Майк удовлетворенно потянулся. Приближалась буря, шумел ветер и небо до самого горизонта грохотало. Наконец, в оружейную ворвался свежий грозовой воздух, и всполох первой молнии ярко осветил каштановую аллею Академии. Майк разглядел Хоукай, которая медленно возвращалась в казармы, и её лицо казалось совершенно спокойным под струями хлынувшего ливня.

***

Куст цветущей жимолости, приятно пахнувший мёдом, забирался к солнцу по развалинам стены на военном полигоне. Зелёные ветки цеплялись за старую кладку потрескавшихся кирпичей. Вокруг усердно гудели пчёлы. Солнце стояло в самом зените и нещадно припекало. Курсант в маскировочном халате больше четырёх часов лежала не шевелясь. Она внимательно разглядывала блиндаж и бруствер, укреплённый мешками с песком, пытаясь лучше сфокусировать оптику прицела. Торопиться было нельзя. Ветчина Гаррисон только того и ждал. Но нет. Хоукай опять посмотрела на едва различимые тени у блиндажа: капитан явно что-то замышляет. Интересно, как справляются остальные? Бить сразу, без пробных выстрелов было рискованно, но если попробовать пристреляться — огневую точку легко обнаружат: слишком близко, а мест, куда можно спрятаться для поражения цели на полигоне не так много. Курсант почувствовала, как по руке ползёт божья коровка, но не шелохнулась. Она могла так прятаться часами. Снайпер уловила едва заметную тень, и через сорок минут муляж головы в офицерской фуражке (курсанты прозвали его Оскаром в честь чьего-то дядюшки) появился в перекрестье прицельной сетки. Отлично. Привет, Оскар! Хоукай не дышала. Палец сам плавно лёг на спусковой крючок. Сердце отчаянно заколотилось, но Хоукай не поддавалась. Она ровно и глубоко дышала, замедляя пульс и отчитывая каждое биение, словно такт метронома. Вдох. Бедняга Оскар дёрнулся, в основании воскового затылка появилась новая аккуратная дырка, фуражка слетела с муляжа. Выдох. Хоукай бережно отложила винтовку и посмотрела в бинокль. А она молодец, всё точно! Тут будет ярдов триста пятьдесят, и боковой ветер сильно мешал. — Мертва, Хоукай! Пять минут как ты мертва, — с небес раздался небрежный голос капитана Гаррисона. — Собирай обмундирование и на исходную. Хм… Но выстрел был неплох. Лиза живо обернулась, с головы съехал капюшон маскировочного халата, заваленный сухой травой. Капитан стоял прямо над ней, в шаге от её укрытия. В правой руке он вертел срезанную ветку жимолости и размахивал ей как веером, чтобы прогнать мошек, в другой — держал видавший виды бинокль. Гаррисон ещё раз посмотрел на блиндаж, затем повесил бинокль на шею и махнул поднятой рукой. В ответ в его рации что-то прохрипело. — На исходную позицию, Хоукай, — повторил он приказ, — ты нашлась последняя. — Есть, сэр! Курсант вскочила на ноги, которые затекли и одеревенели. Она качнулась и отдала честь, но капитан уже спустился с развалин. Хоукай привычно собрала вещи в заплечный мешок, убрала винтовку в чехол и побежала следом в рое жужжащих насекомых. Маскировочный халат заставлял ежесекундно обливаться потом. Они пересекли поле, изрытое артиллерийскими снарядами и танковыми гусеницами от бесчисленных манёвров. Впереди показался бивуак, где располагался штаб учений, и отдыхали курсанты третьего курса, которые успели вернуться с полигона. Рядом с одной из возведённых палаток Лиза заметила свой взвод. У самого входа прямо на земле сидел Майк Габардини, он лениво жевал стебелёк клевера. Рядом, облокотившись на свой мешок, полулежала уставшая Ребекка Каталина. На нос, обгоревший на солнце, девушка прилепила лист подорожника. В тени коробок с амуницией сопела Люси Блерио, чью высокую фигуру в маскхалате всегда было видно издалека. Мэри и Сьюзен задрали ноги на железный бак с водой и дремали, набросив капюшоны на лицо. Натали, по своему обыкновению, кокетничала с симпатичным связистом, её подруга Дженни что-то срисовывала в маленькую записную книжку. Хоукай подошла к палатке и аккуратно поставила винтовку на специальную опору. Остальные уже были там, целясь стволами в небо. Девушка сложила маскхалат и присела на него. — А… — вяло протянул Майк, — мне тебя не хватало, крошка. Как твой ястребиный глаз? Не подвёл? Ветчина тобой, небось, доволен? Лиза так устала, что была не в силах препираться. Ребекка лениво потянулась, приоткрыла один глаз и бросила подруге фляжку воды. Где-то жужжала назойливая муха. Всё было похоже на затянувшийся пикник, когда закуски уже съедены и развлечения исчерпаны, однако участники не торопятся расходиться. Курсанты бездельничали ещё около часа: кто-то вполголоса болтал, кто-то резался в карты, но большинство из них — просто дремали, сморённые усталостью и послеполуденным солнцем. Все ждали генерала Груммана. — Слушай мою команду! — заорал кто-то из старших офицеров в громкоговоритель, — Становись! Оружие за спину! Людское море пришло в движение. Из воздуха материализовался капитан Гаррисон, когда рота построилась, он оглядел своих курсантов и недовольно поморщился: третий год, а строевая подготовка ни к чёрту. Курсанты выстроились ровными квадратами, заполняя практически всё пространство изрытого поля. — Равнение направо!!! Смирно! Хоукай вытянула по команде голову и увидела пожилого мужчину в очках, с залихватскими усами, он бодро спешил к деревянному постаменту, за ним следовали штабные адъютанты. Генерал Грумман когда-то давно был переведен из Централа в Ист-сити, но поговаривали, что он родом из этих мест. Генерал поздоровался с курсантами и ответное раскатистое приветствие оглушило Лизу. Грумман начал свою речь, металлическое эхо разлеталось от колонок усилителей. Как только он назвал курсантов «своими любимыми птенчиками», Габардини не выдержал и, обернувшись к Хоукай, подмигнул ей что было мочи. «Ты покойник» — одними губами произнёс Ветчина, стоявший на правом фланге, и сделал зверское лицо. Он был покрыт красными пятнами от злости и полуденного солнца. Лиза так устала, что боялась заснуть стоя. По тревоге их разбудили задолго до рассвета. В казарму влетел Гаррисон и, дав на сборы несколько минут, погнал на плац, где уже формировались роты, а серое небо только начинало розоветь полоской на востоке. Она посмотрела на Люси Блерио, стоявшую впереди рядом с Габардини: шея девушки обгорела на солнце до красноты, а по лбу стекали капельки пота. Наконец, Грумман закончил речь и удалился. Трёхкратное курсантское «Ура» вспугнуло птиц в соседней рощице. — Равнение направо! Бегом! — заорал Гаррисон, когда пришло время выдвинуться за командиром. Хоукай бежала из последних сил. Мундир под ранцем был насквозь мокрый, солнце нещадно пекло голову, а винтовка привычно оттягивала плечо. Она опять сосредоточилась на подпрыгивающем ранце Блерио, чтобы не видеть, сколько осталось бежать до Академии в марш-броске. Если кто-то из их отделения отстанет или нарушит строй, несладко придётся всем. Ребекка была правофланговой в их ряду и бежала, крепко стиснув зубы. Последний раз из-за Мэри Томас они полночи драили паркет в главном корпусе. Наконец под ногами показалась мостовая. Впереди по очереди вырастали знакомые корпуса. Лиза почувствовала отвратительную тошноту и металлический привкус во рту, под рёбра вонзались спицы. Капитан загнал роту на учебный плац, там было невыносимо жарко от раскалившегося бетона. Хоукай представила глоток холодного лимонада на губах и чуть не потеряла сознание. Когда Ветчина их отпустит, она выпьет целое озеро прохладной воды. — Сложить оружие! — приказал Гаррисон, и сотня винтовок со стуком опустились на землю. Курсанты поплелись в оружейную, стараясь выглядеть организованно, кто-то шустро пытался напиться из питьевого фонтанчика. — Живей, живей, живей! Строиться по фронту! Он с досадой оглядел своих курсантов. Ребята устали: с красными лицами от солнечных ожогов, потные и напряженные. — Плохо! — заорал он. — Все покойники! Габардини! — Да, сэр! — Какова была твоя задача? — Обеспечить прикрытие миномётного расчёта, сэр! — Так какого чёрта ты делал! Почему отстал от своих?! А что было на построении? Почему твоя голова крутилась при команде «смирно» как задница потасканного кота? Блерио! — Да, сэр! — Ветер, Блерио, ветер! Один из пяти! Что у тебя с глазами, Блерио, мне купить тебе очки?! Хоукай! — Сэр! — Какова главная задача снайпера? — Поразить цель, сэр! — Главная задача снайпера — выжить и поразить цель! Именно в таком порядке, Хоукай. Я не готовлю самоубийц и мертвецов. Повтори! — Главная задача снайпера — выжить, сэр! — Когда смотришь в прицел, не закрывай второй глаз, или тебе это будет стоить жизни! Смотри не только на цель! — Есть, сэр! — Каталина! Что за огневую точку ты выбрала? Если захотела позагорать, взяла бы солнцезащитный крем и купальник! Где маскхалат?! — В казарме, сэр! — И это мои лучшие курсанты?! Вы все мертвы! Все до единого! — капитан обвёл тяжелым взглядом свою роту и сцепил руки за спиной. — В Ишваре монахи вас подстрелят даже по дороге к нужнику! А потом Ветчина недобро ухмыльнулся и качнулся на пятках: — Ненавижу мертвецов! Десять кругов в зимней экипировке, а потом на стрельбище. Каталина бежит в двух маскхалатах. Габардини наряд на кухню вне очереди до конца месяца. Оружие за спину! Выполнять! Бегом!

***

В канцелярии Груммана было шумно и, на первый взгляд, бестолково. Стучали клавишами стенографистки, связисты и кодировщики входили и выходили к адъютантам с донесениями. Дверь в кабинет самого генерала-командующего была приоткрыта, и можно было услышать его обманчиво мягкий, вкрадчивый голос. Даже распекая своих подчиненных, генерал Грумман казался обходительным пожилым джентльменом. Он был из тех людей, что с легкостью пустят пулю в чужой лоб, но перед этим раскланяются, поинтересуются погодой или самочувствием матушки. Ребекка Каталина знала генерала-коменданта Ист-Сити и сопредельных восточных территорий исключительно по сплетням в Академии, поэтому судорожно сглотнула, когда Грумман остановил на ней свой лисий взгляд и кивнул капитану Говарду. — Их было всего семь, насколько я помню. Почему я вижу только двоих? — Сэр, приказы на остальных курсантов второго отделения подписаны в канцелярии фюрера. Они ждут отправления на восточный фронт сегодня вечером. Грумман с укором посмотрел на подчинённого, а потом отрывисто рассмеялся: — А я-то планировал завести себе целый гарем. Ох уж эти бюрократические предписания. Генштаб закрыл все наши квоты? — Точно так, сэр. — Я разочарован вами, капитан. В последний раз. Грумман встал из-за стола и прошёл к девушкам. Каталина и Томас вытянулись по струнке и не дышали. — Кто из вас Каталина? Ребекка сделала шаг вперёд. — Вы учились в частной школе мадам де Виллет в Централе? — Да, сэр. — Вы знаете три языка и проваливали последние нормативы по физподготовке? — Да, сэр. Генерал-командующий с любопытством разглядывал девушку, а потом в задумчивости шагнул к шкафу, где помимо книг о военной стратегии и тактике, лежала дюжина наборов для игры в шахматы и безделушки, привезённые по молодости из самых разных уголков света. Огромные деревянные куклы с расписными лицами, блестящими от столярного лака, до чёртиков пугали. — Ну что же, это будет в определённом смысле полезно, — пробормотал Грумман себе под нос и вернулся за стол. В шахматах, по слухам, он любил разыгрывать длинные партии. На следующий день Каталина и Томас с удивлением узнали, что обе приписаны к канцелярии генерала-коменданта Восточного военного округа, а Каталина всего через год вошла в число личных секретарей Груммана. В тот же вторник курсант Хоукай в полном обмундировании для марш-броска, с вещмешком и в маскировочном белом плаще постучалась в офис капитана Гаррисона. Зайдя в тесный кабинет, она увидела, что её бывший командир сидит за письменным столом и внимательно рассматривает гербовый приказ из главной канцелярии фюрера. Он был подавлен и зол. Крэйг Гаррисон поднял глаза на девушку и, чуть смягчившись, сказал: — Садитесь, Лиза. Она напряглась, впервые за три года, кто-то в Академии, кроме её подруг, назвал Хоукай по имени. — Мне сказали, что вы вызывали меня, сэр. Лиза присела на стул и почти нежно поставила рядом с собой винтовку. Гаррисон, заметив это, долго сидел молча. Он упёрся локтями в суконную обивку и сцепил руки под подбородком, словно приготовился распекать нерадивого курсанта. В её первый день на стрельбище красный щит без единой пробоины поднимался из укрытия не меньше дюжины раз. Спустя два месяца она никогда не выбивала меньше десятки. Это была заслуга грубых окриков Ветчины и её собственного упрямства. Лиза заёрзала на стуле под гудящей лампой с привычным голубоватым светом. На стене висела размеченная доска: между географическими картами и выдержками из устава были прикреплены несколько фотографий. На одной капитан, широко улыбаясь, обнимал молодую женщину в соломенной шляпке. Она держала в руках букет полевых цветов. На другом фото был запечатлён гордый мальчик лет пяти-шести: он сидел на стульчике в отцовской фуражке и серьёзно смотрел в объектив. Гаррисон поймал взгляд Лизы и откинулся на спинку стула: — Вы знаете, как погибла моя семья, курсант? Она покачала головой. — Пять лет назад. Террористическая атака близ Хэлстона. Отсюда всего три часа пути. Меня, как и многих, переводили на восток. Восстание только вспыхнуло из-за убитого ишварского ребёнка. Моя жена с сыном и другие гражданские ехали на этом проклятом поезде. За Хэлстоном прицепили новый локомотив и четыре вагона. Два десятка семей офицеров, всего — триста сорок погибших. В первых вагонах в живых никого не осталось: следователи из Централа сказали, что моя семья погибла мгновенно, поскольку взрывчатку установили прямо в цистерне тендера. Бум! И всё… — Гаррисон хлопнул по столу ладонью. Его глаза стали пустыми и бесцветными. — От всей моей жизни осталась только груда покорёженного металла и чёрный дым. Мне отдали нелепые оцинкованные ящики, утверждая, что это и есть моя жена и сын, и я обязан похоронить все эти коробки. Но внутри не нашлось даже праха. Я рвался в Ишвар отомстить, долгое время только это желание сохраняло во мне жизнь. После трёх лет ада я закрыл личный счёт. Триста сорок убитых ишваритов, личная благодарность фюрера, серебряная медаль, капитанский чин. Я очнулся от холода в пустыне за тысячу миль от родных мест. До сих пор помню те звёзды над головой и сухое миндальное дерево возле храма. Чёрт побери, подумал я, в задницу Аместрис, фюрера и Ишвару! Я могу убить ещё тысячу отцов других детей, но это не вернёт моего единственного мальчика… Вы смотрите на меня как судья трибунала, Хоукай! Он хрипло рассмеялся, встал и принялся расхаживать по своему небольшому офису. — Нет, сэр. — Вы лучшая во всей моей роте. У вас уникальный глазомер, природное упорство и какой-то врождённый талант прятаться. Мне будет жаль, если всё это останется в пустыне. Я могу ходатайствовать, и вы останетесь в Академии инструктором. Капитан Крэйг Гаррисон остановился напротив Хоукай и посмотрел ей в глаза, стараясь прочитать, что там написано, а потом печально улыбнулся, вздохнул и развёл руками. — Сэр, если мне будет позволена просьба, — Лиза сжала винтовку и опустила взгляд на свои руки, перепачканные машинным маслом и исколотые абразивными щётками. Вчера она весь день чистила оружие. — Я прошу, если это в вашей силе, не направлять курсанта Ребекку Каталину в Ишвар. Она поступила в Академию… Из-за меня, сэр. Чтобы мне было не одиноко. Она не выживет там. — Вы недооцениваете Каталину и переоцениваете себя. Во все штабы армии пришёл приказ фюрера №3066 о зачистке Ишвара. Это означает тотальную мобилизацию и полное уничтожение всех ишваритов, не важно, сколько им лет. Его превосходительство не волнует, держат они в руках оружие или нет. Для этого и Каталина пригодится. Гаррисон снова сел за стол и задумался: — Вчера утром, мне пришёл любопытный запрос из канцелярии Груммана. Он планировал забрать всех девушек с выпускного курса в свой офис. Без идей, зачем это нужно генералу, но, видит Ишвара, я не могу представить вас среди штабных крыс старого бабника и ещё меньше — среди пустыни, где я сам выжил по чистой случайности. Четверо снайперов из вашего взвода сегодня утром отбыли на фронт. Не представляю, как генерал Грумман надеется их возвращать. Но вы, Каталина и Томас пока здесь… — Я тоже отбываю этим вечером, сэр! Я ничем не лучше Люси, Сьюзен или Натали. Я надела свою форму сама, и отдаю себе отчёт, что в этой форме отправляют на войну. Это именно то, чего я хотела, сэр. Защищать людей, защищать народ Аместриса — разве не для этого нужен солдат? Капитан вздохнул. Он наверняка подумал, что с таким детским пылом девчонка погибнет в первой заварушке, но видит небо, Лизе было плевать. Она верила в то, что говорила, даже если все вокруг притворялись эффективными циниками. Она поняла достаточно, чтобы не доносить на внезапную исповедь и не воспользоваться чужими слабостями. Гаррисон как будто усмехнулся. Он достал из ящика своего стола небольшой кофр из мягкой кожи с металлическими вставками и протянул её Лизе. — Возьмите, курсант Хоукай. Это мой прицел. Я ручаюсь, он лучше того допотопного, что сейчас на вашей табельной винтовке. Безупречная оптика. Спасала мою шкуру сотни раз. Только не ставьте против солнца. Вы всегда забываете, что мощные линзы бликуют. Надеюсь, Хоукай, вы не превзойдёте учителя и оставите старику его рекорд. — Спасибо, сэр! Разрешите идти? — Вы знаете, кого я не люблю, курсант? — Вы ненавидите мертвецов, сэр, — Лиза вытянулась по струнке и щёлкнула каблуками тяжелых ботинок с защитными противопылевыми гамашами. — Вот именно, не разочаровывайте меня, — капитан встал, — свободны. — Так точно, сэр! — Хоукай развернулась кругом и вышла из офиса своего бывшего командира. Она быстро выбралась на улицу, кишащую курсантами, готовыми к отбытию на фронт. Военный оркестр играл какой-то духоподъёмный марш. За воротами ярким морем платочков и шляп волновались гражданские провожающие. Кто-то стирал слёзы, кто-то гордо показывал в сторону курсантов, выстраивающихся взводами. Хоукай добежала до своих, когда грузовики уже построились в автоколонны. — Моя крошка, где тебя носит? — весело крикнул Габардини. Он вытянул руку, и Хоукай легко вскочила в кузов. Их ослепила вспышка фотокамеры. Лиза заняла своё место среди рядов деревянных скамеек, по обыкновению, не обращая внимания на болтовню Майка. Он ухмыльнулся, кивая на военного корреспондента с фотоаппаратом: — Мы попали в газеты. Дорогая, изобразим поцелуй для истории? Лиза отвернулась и бережно открыла кофр с прицелом капитана Гаррисона. Она разглядела заводское клеймо и ключ регулировки. Прицел был идеален, даже чёрный резиновый окуляр казался произведением искусства. Лиза так же аккуратно закрыла кофр и пристегнула его ремень к чехлу своей винтовки. Габардини ничего не сказал, но Лиза была уверена — он сам был бы не прочь пристреляться с новой оптикой. Скамейки заполнялась курсантами. Через четверть часа одновременно взревели сотни моторов, колонна не спеша тронулась с места. Когда они выезжали из ворот Академии, под колёса летели ленты и цветы. Колонну, растянувшуюся на несколько кварталов, горожане провожали как героев. Хоукай закрыла глаза, притворяясь спящей. Она была слишком взволнована, чтобы слушать чужую болтовню и шутки Габардини. В тот летний вечер курсант Лиза Хоукай не догадывалась, что она едва не превзойдёт рекорд своего учителя по смертям, ишвариты объявят награду золотом за её голову, а прозвище «ястребиный глаз» на годы прилипнет к ней за безжалостное и точное поражение любой цели. В конце концов, Бекки была права, её подруга всегда всё делала идеально.