Флогистон

Святая Земля Ишвары, 1908-1909.

Ишварские традиционные узоры, красно-чёрные прямые линии, заплетались в косы, перекрещивались и расходились, как лучи солнца, чтобы в центре слиться в единое полотно. Древняя фреска опоясывала белые стены и оконные арки у самого свода. Это было необычное место. Майк Габардини никогда в жизни не видел храма. Тем более храма бога, в которого верил целый народ. Сам он, по счастью, богов не признавал. Курсант шёл по разбитым глиняным черепкам, устилавшим пол слоем в ладонь толщиной. В углу журчал фонтанчик с водой и крошечным бассейном. Вокруг храма, похожего на идеально круглую башню, всё ещё цвели бугенвиллеи, а западные стены обвивал дикий виноград с краснеющими к зиме листьями. В пустыне менялся сезон. Было облачно и тихо. Этот сектор не зачищали алхимики и не утюжила артиллерия — глубокий тыл противника, который видел войну лишь в ночных кошмарах. Майк поднялся по узкой, крутой лестнице, добравшись до самого верха, и быстро вылез из бокового люка. Пригнувшись, дальше он пополз на локтях. Это была плоская, как блюдо, крыша древней Башни Молчания с ритуальным отверстием посередине. Тёмный колодец соединял круглый скат и пустые комнаты внизу. То, что невежественный Майк принял за храм Ишваре — на самом деле запретная усыпальница, древний склеп, общая могила. Диверсионная группа сержанта Марка Романо находилась на милю западнее Парса, за городским кладбищем. Столетиями эта земля считалась священной для народа пустыни. Блерио смотрела в бинокль. Хоукай, как всегда, смотрела в прицел. В задачу их пары входила дезорганизация снабжения неприятельских сил в Парсе. Они несли хаос и невидимую смерть. Погода благоприятствовала тихой охоте за головами: солнце пряталось за облаками, ветра не было. Обе девушки в белых маскировочных плащах сливались с известняковой кладкой крыши и пустынным горизонтом. Майк увидел, что Хоукай едва заметно пошевелилась. Звук выстрела поглотил длинный глушитель, установленный на её винтовку, словно что-то глухо хлопнуло в неподвижном воздухе. Блерио, не отрываясь от бинокля, подняла палец вверх, Хоукай коротко кивнула, откладывая винтовку. Майк подполз к самому краю зубчатого парапета и тоже посмотрел в свой бинокль: отряд противника отступал за крепостные стены города. Ради этого выстрела Блерио и Хоукай пролежали на крыше больше восьми часов. Девчонки открыли вечерний счёт: один-ноль. Ишвариты до сих пор демаскировали своих командиров традиционным поклоном, и снайперы легко вычисляли священников-атраванов. — М-да, дорогуша, даже не знаю, звать ли тебя на свидание после всей этой заварушки… — негромко присвистнул Габардини, когда Хоукай обернулась к нему. — Я пришёл заменить твою подружку. Эй, Блерио, сержант говорит, ты здесь торчишь вторые суток. Люси Блерио перевернулась на бок и отбросила с головы маскировочный капюшон, её рыжеватые волосы были насквозь мокрые от пота, будто она только что вынырнула из бочки с водой. Она растёрла покрасневшее лицо и кивнула на Хоукай: — Пусть она сначала отдохнёт внизу, Лиза на точке тоже почти сутки. — Да кто я такой, чтобы мешать знаменитому Ястребиному глазу навестить ближайшие кустики, — Майк расплылся в улыбке и ловко увернулся от камешка, запущенного Блерио. — И помни, Хоукай, у меня есть бинокль. Хоукай, как обычно, проигнорировала Габардини. Она добралась до лестницы и на задеревеневших ногах сползла вниз. В нижних комнатах Башни Молчания сохранялась относительная прохлада. Хоукай с жадностью напилась воды из фонтанчика, а потом умыла лицо. Сначала снайперы думали, что источник отравлен, но каждую ночь летучие мыши и огромные хищные птицы прилетали пить воду. Лиза покопалась в мешке, который притащил Габардини, на дне оказалась пара галет, а в кармашке — три жестяных банки с бобами и тушёным мясом. Довольно неплохо для здоровяка-болтуна, отметила про себя Лиза. Она торопливо ела, рассматривая внутренние стены Башни Молчания. В старину, может быть, сто лет назад, ишвариты оставляли здесь своих покойников, чтобы мёртвые не осквернили ни землю, ни огонь Ишвары. На крышу в специальные углубления складывались тела, плоть выклёвывали хищные птицы. Когда выбеленные кости начинали блестеть на солнце, монахи забирали останки и погребали в глиняных сосудах, запечатывая воском. Лиза задумчиво огляделась, жуя галету. В нижних комнатах башни все церемониальные горшки превратились в черепки и шуршали под ногами, а кости, должно быть, давно истлели. Сейчас ишвариты хоронили своих мертвецов в специальных могилах на кладбище рядом, оставляя в изголовьях белые круглые столбики, похожие на маленькие башни. Лиза снова отпила из фонтанчика и с облегчением прислонилась к стене, обвитой виноградом. Тёплый ветер приласкал её волосы, а глаза щурились от выглянувшего из-за облаков солнца. Теперь темнело рано. Осеннее солнце медленно спускалось к горизонту, окрашивая доломитовые горы на западе мягким золотым свечением. Нет! Нет!!! Хоукай вскочила на ноги и помчалась к лестнице, за доли секунды она оказалась на крыше, по привычке упав плашмя. — Люси, живо убирай бинокль и прицел! — не своим голосом закричала она, — убирайте оптику! Линзы были направлены против солнца, и ошибки не было, пока ветер не разогнал плотные облака. Закатные лучи посылали ишваритам солнечные блики, они, как солнечные зайчики, безошибочно указывали на заброшенную Башню Молчания. Теперь снайперское гнездо заметил бы и ребёнок. Майк Габардини подполз к самому краю крыши, ругаясь на чём свет стоит: из городка показался первый отряд противника. Они шли прямо к ним, пока медленно и осторожно, но это только вопрос времени: монахи с яростью поняли, где прятались снайперы за два дня расстрелявшие десяток человек. Через несколько минут здесь будет горячо. Хоукай вскинула винтовку, и самый первый ишварит, беспечно выглянувший из-за стены, упал ничком и остался лежать на земле. Но это не спасёт аместрийцев, скоро здесь будут сотни мстительных монахов. Они возьмут Башню штурмом или подорвут. Уходить из оперативного тыла некуда. Лиза снова прицелилась, и очередной неосторожный ишварит, зажав ногу рукой, отполз в укрытие. Послышались далёкие крики, похоже, башню пытались окружить. Люси переползла на западную сторону и выстрелила, в ответ несколько бронебойных пуль разбили зубчатый край белой стены. Осколок рикошетом отлетел от каменной кладки и надвое рассёк бровь Блерио. Она удивлённо сморгнула, густая горячая кровь за секунду залила её лицо. Она едва не лишилась правого глаза. — Хоукай, притащи мой мешок, — заорал Габардини, ведя прицельный огонь из укрытия, — давай, детка! Шевели своей задницей! Лиза съехала вниз, забрала все мешки с амуницией и закинула их на крышу. Проклятое солнце полностью село, и над пустыней быстро сгущались осенние сумерки. Нечего и надеяться, что патронов хватит до рассвета. Вся троица крупно влипла, повезёт, если они продержатся пару часов. Наверху у лестницы сидела Блерио, пытаясь рукой остановить кровь. — А теперь обе отсюда ходу! — взревел Майк, мельком взглянув на девушек. Он достал свою автоматическую винтовку и одиночными выстрелами разряжал рожки, ориентируясь на слух — ишвариты больше не рисковали высовываться из укрытия. Хоукай яростно замотала головой, не понимая, что Габардини ничего не видит, кроме противника на линии огня. Люси яростно ругалась за спиной, но была совершенно бесполезна. — Я сказал ходу!!! Что за курятник! — Майк повернулся к Лизе и увидел, как в сумерках блестят её карие глаза. О, Ишвара, проклятые боги, за что всё это? За что? Он никогда не молился. Пулемётные очереди разрывали темноту росчерками пуль, крики ишваритов были недалеко: оцепление вот-вот сомкнётся, даже если все трое продержатся до рассвета — из окружения им не уйти. — Хоукай, мать твою, хватай Блерио и давай отсюда! Или, клянусь чёртовым Ишварой, я сейчас встану и тебя поцелую! Лиза не могла поверить, что это не вязкий сон, что всё происходит наяву и, возможно, — это последние минуты её жизни. Она подползла к Габардини с оставшимися патронами и вскинула винтовку, готовясь стрелять на шум с открытого прицела. — Хоукай… — взмолился Майк дрожащим мальчишеским голосом, — уходите! Он больше не оборачивался, и она поняла почему. Хоукай машинально затянула плечевой ремень винтовки и кофра прицела. Она вернулась к Блерио. Маскировочный плащ Люси пропитался кровью и почернел, лоб она ухитрилась перевязать какой-то тряпкой, но сама застыла сражённой статуей посреди лестницы. Она торчала, как мишень, у всех на виду. Хоукай столкнула её вниз и кубарем скатилась следом, разбив колено о нижнюю ступеньку. Люси поползла назад к Майку и завыла, снова размазывая кровь по лицу. Хоукай подняла подругу на ноги и силой потащила её за собой, пригнувшись, они выбежали из западного входа. В ранний вечерний час пустыня была прохладна и прекрасна: на западе зажглась первая звезда Небесного возничего, чей искристый голубоватый свет особенно ярок в октябре. Майк наверху начал отстреливаться короткими очередями, башню пытались взять в кольцо, и девушки слышали голоса монахов совсем рядом. Но западную сторону прикрывал для них Габардини. Безлунная ночь тоже хранила их, и они бежали на север, ориентируясь по мерцающей звезде. Они вязли по колено в песке, продирались через колючие заросли акации. Лиза схватила за руку Блерио, и они вместе съехали вниз по склону дюны. В рот и ботинки попал песок, он скрипел на зубах, и казалось, забил их тела доверху. Вдруг очереди Габардини прекратились, и земля под ногами вздрогнула: Башню Молчания потряс взрыв двенадцати комплектов ручных гранат и сухопутных мин, которые в самый первый день принёс сержант Романо. Ишвариты что-то кричали. Несколько монахов выбежали из башни в горящих одеждах и с дикими воплями стали кататься по земле, сминая цветочные кусты и пугая летучих мышей, прилетевших напиться. Люси остановилась, рухнула на колени и заплакала навзрыд, судорожно глотая кровь, песок и солоноватые слёзы. Хоукай тоже смотрела на башню. Над западной стеной, полуразрушенной взрывом, валил чёрный дым, а виноградную лозу пожирало пламя. Она завидовала Блерио, которая могла сейчас плакать. Она чувствовала только тошноту от разрывающего её тело адреналина. В руку впилась сухая колючка акации, и Лиза со всей силы встряхнула Блерио за воротник: — Давай, Люси! Надо уходить! Курсант Люси Блерио, которую в Академии прозвали гаубицей за серьёзные габариты и боевые качества, жалко смотрела на неё, всхлипывая и подвывая как ребёнок. — Блерио! — Хоукай снова встряхнула её и влепила пощёчину, — давай, Блерио! Или Майк погиб зря! Люси, наконец, поднялась и удивлённо посмотрела на свою подругу, которая была на голову ниже и сильно меньше в плечах. Хоукай выглядела страшно с пустыми сухими глазами и расцарапанным лицом. Впервые Блерио обрадовалась, что в армейских палатках нет даже крошечного зеркала: никто из девчонок не узнал бы себя. Курсанты бежали. На пустыню опустилась чёрная, как вакса, ночь. Крики ишваритов давно стихли, холодный ветер поднимался с изломанных горных хребтов на горизонте. Разрушенная Башня Молчания, как огромный факел, чадила на фоне звёздного неба. Хоукай взглянула на неё в последний раз и прихрамывая побежала за Блерио, чью фигуру было невозможно разобрать в темноте.

***

Морозный воздух покалывал щёки, небо было пронзительно голубым, а песок слепил, словно снег в Бриггсовых горах. Хотя она никогда не была на севере, и видела горы только на открытках. Хоукай только что проснулась после ночного наряда и сидела рядом с палаткой, лениво глотая остывшую похлёбку из котелка. Смертельная усталость растворила мысли, все до одной. Винтовка, бережно поставленная рядом, обнулила все чувства, теперь сердце билось по команде: попадая ударами между точными выстрелами. — Не замерзнешь, Хоукай? — сержант Романо присел рядом и достал свой портсигар. Курсант покачала головой. За зиму волосы и руки пропахли дымом от постоянных костров и дровяных печей. Этот запах преследовал везде, такой же навязчивый, как запах крови и разлагающейся плоти. Романо постучал папиросой по серебряной крышке портсигара и с наслаждением закурил. — Я из штаба, — сигаретный дым растворялся в воздухе над головой сержанта, — зашёл в госпиталь. Люси вся в бинтах, как мумия, но держится. Передаёт тебе привет. Её отправляют на большую землю, домой. Дома-то лучше поправляться. — Рада слышать, сэр. Лиза заскребла ложкой по дну. Семьдесят пять парней её курса, которые недавно свистели им с Бекки вслед, мертвы. Дженни Макдоннелл убита со всем своим пехотным расчётом. Дженни прозвали Художницей: она намалевала углём на стене офицерского блиндажа Фесслера в виде толстого борова с ботинком в руке. Все знали, что Фесслер в гневе кидается обувью в адъютантов, сатирический образ был точен. О воплях генерала, узнавшего в карикатуре себя, потом ходили легенды. Натали Капрони демобилизовали после ранения, кажется, врачи отняли у неё обе ноги. Сьюзи Кёртис была взорвана диверсантами на снайперской вышке. Самая первая из девчонок… Люси Блерио вчера утром попала под ураганный огонь собственных сил, не успев убраться из сектора, зачищаемого алхимиками. Её чудом нашли в завалах благодаря отборной ругани и крикам. Томас и Каталина служили где-то при штабе и писали редко, вероятно, стыдясь самой лёгкой доли из семерых. Лиза ничего не знала о подругах уже несколько месяцев. Похоже, Хоукай осталась одна. Она аккуратно положила ложку на дно котелка, завинтила крышку покрепче, и прицепила его к своему вещмешку. Помыть придётся потом: воду для бытовых нужд зимой подвозили раз в неделю. До палаток долетел запах гари и пожарищ, и Хоукай обернулась. Двенадцатый сектор. Город Парс зачищали алхимики. С северо-запада пламя охватило древние улицы с торговыми площадями и храмами. Ветер постоянно менялся, и крики людей, в ужасе спасавшихся из горящих домов, отсюда были не слышны. С востока земля дрожала от взрывов алхимических преобразований Багрового алхимика. Все выходы из города попали под миномётный огонь аместрийцев. Город Парс, прекрасный оазис пустыни, стал ещё одной братской могилой ишваритов. — Сержант, вы когда-нибудь стреляли в детей? — вдруг спокойно спросила Хоукай, вглядываясь в зарево над белым городом с плоскими крышами. Папироса сержанта упала и покатилась по песку, разбрасывая тлеющий пепел. — Да что ты такое несёшь, курсант?! — Вчера ночью. Те монахи-ишвариты, напавшие на инженерный лагерь. Это ведь были просто мальчишки, шестнадцатилетние мальчишки. Я стреляла в детей, сэр. — Ты стреляла во врага, Хоукай, — Романо прикурил новую папиросу, — ишвариты — враги. Сержант Романо огляделся, высматривая вездесущих связистов. Он не доверял этим умникам. За спасибо донесут генералу. Хотя девчонка права: дети стреляли в детей. Она сама ещё сопливая девчонка. — Задача солдата — стрелять, пока не кончатся патроны. Как в Академии: цель понял, цель опознана, цель уничтожена. Мы не выбираем в кого стрелять, Хоукай. Мы выполняем приказы, это и значит — быть солдатом. Романо оторвал взгляд от своих разбитых ботинок с пыльными гамашами и увидел, что курсант Хоукай очень внимательно смотрит на него. Она смотрела своими страшными, пустыми глазами, в самой глубине которых, как сигаретный пепел, тлела ненависть. Такая знакомая ненависть к себе, к миру, к равнодушным небесам. После нескольких месяцев здешнего ада у всех такие глаза. И у жертв, и у их палачей. Романо усмехнулся. Ну, нет, девочка. У него есть, ради чего жить и вернуться с этой проклятой бойни. Шесть дочерей, шесть его милых малышек, самая старшая из которых всего на пару лет моложе Лизы Хоукай. Они ждут его в маленьком шахтёрском поселке на юго-востоке страны. Он всё хотел мальчика, но рождались одни девчонки. Как смешно. В Ишваре сержант тоже командовал девчонками. Романо подавился дымом и разразился сиплым кашлем. — На войне всегда так, дочка, — сержант щелчком отправил окурок в угли погасшего костра у палатки. — Правды нет. Не ищи даже. У всех она своя, у всех свои причины выживать и драться. Нам пора на позицию. — Так точно, сэр. Хоукай легко поднялась, надела белый маскировочный плащ и пошла в сторону линии огня.

***

Снаряды гаубиц, зенитных пушек и миномётов взрывались, зацветали яркими гроздьями в ночном небе, чтобы с рёвом обрушиться на Святую землю. Зачистка двадцать седьмого сектора длилась пятые сутки, и песок за крепостными стенами Деглета плавился в мутное стекло. Пехота успешно укрепилась на стратегической линии, не давая противнику уйти вглубь пустыни, в сторону легендарных руин Ксеркса. Порой осаду прорывали, и тогда по бегущим ишваритам открывали прицельный огонь снайперы. Хоукай лежала под высоким молочаем, раскинув руки в стороны. Она представляла в небе фейерверки, огненные шары, нарисованные на афише циркачей из Сины. Все четыре часа на занятой позиции Хоукай просто лежала и не двигалась, пытаясь раствориться в нагретых за день камнях, просочиться вглубь дрожащей земли, скрыться от огненного гнева небес. Она больше не играла в следопыта, в охотника за головами или диверсанта. Она была одна на грохочущей полосе, на границе смерти. Сюда долетали обрывки сержантских приказов и забористая ругань солдат. В двадцать седьмом секторе ишвариты продолжали бешено сопротивляться, была задействована вся мощь государственных алхимиков. Деглет должен быть разрушен к дню рождения фюрера. — Огненный алхимик приступает к зачистке, — доносили до восьмого пехотного батальона связисты, — всем в укрытие! — В укрытие! Огненный! — во всю глотку повторяли приказ сержанты. — В укрытие, мать вашу, а то поджаритесь как сосиски! Но новички всегда высовывались из блиндажей после зловещего щелчка, завороженно глядя, как искра летит молнией, точно фитиль запала, а потом огонь обрушивается на землю валом, стеной, возникая из ниоткуда, словно небесная кара. В воздухе нестерпимо воняло горелой плотью, адским барбекю, и этот запах следовал по пятам за хмурым Огненным алхимиком, когда он проходил мимо пехотных расчётов вместе со своим отделением, которое всегда держалось позади командира. Многие не верили собственным глазам, не могли представить, как такая страшная власть над огнём может быть в руках у простого смертного. У обычного темноволосого офицера, довольно молодого для чина майора. Хоукай прислушалась к звукам битвы: ишвариты пока держались. Она знала, что они делают. Мужчины жертвовали собой, отвлекали аместрийцев, пока женщины, старики и дети бежали на восток, стараясь укрыться в пустыне, в древних руинах Ксеркса. В западных секторах от зачистки бежали на границу с Аэруго. Но все попытки спасения были обречены. Лиза перевернулась на живот, достала винтовку с прицелом Гаррисона и перевернулась в своём снайперском гнезде. В чёрной сетке прицела мелькали фигуры, призрачные тени, которые уходили всё дальше в пустыню. Около тысячи человек или, может быть, чуть меньше. Ишвариты караваном вели лошадей и верблюдов, с перевязанными мордами и глазами, чтобы животные не выдали беженцев испуганным ржанием или фырканьем. Хоукай легко могла определить расстояние до них — не больше пятисот ярдов, в прямой зоне досягаемости её пристрелянной винтовки. Ветер окреп, ишваритам лучше поторопиться. Она снова посмотрела в прицел. Линза собирала ночной свет лучше, чем человеческий глаз, и было видно, как в самом конце каравана маленький беглец упал, но тут же другой — забросил его, как котомку, на плечи. Лиза отложила винтовку, и снова легла на спину. Канонада позади стихала. Битва мятежников проиграна. Народ Ишвара обречён. Бог пустыни остался слеп и глух к молитвам. Все древние боги давно мертвы. Как говорил Ветчина целую жизнь назад? К чёрту Ишвару, фюрера, и Аместрис! На сухих губах снайпера дрогнуло подобие улыбки. Было больно, потому что сухая кожа трескалась до крови. Она беззвучно засмеялась. Где-то на городских улицах Деглета продолжался рукопашный бой, выстрелы исполосовали тёмное небо. Рация Хоукай, обмотанная маскировочным плащом, истошно хрипела. Пехота запрашивала огневое подкрепление, но Хоукай даже не пошевелилась. Её бдение закончено. Караван ушёл. Теперь, под разросшимся кустами ядовитого молочая, можно стать камнем и песком. — Что ты делаешь? Хочешь попасть под трибунал? Хоукай в мгновение ока развернулась, наставила винтовку на говорившего. Палец лежал на спусковом крючке. — Майор, вам не следует подкрадываться к огневой позиции снайпера. Известно, что двадцать три процента всех потерь в действующей армии происходят от дружественного огня. Это весьма неосторожно, сэр. Огненный алхимик — Рой Мустанг, взмокший, с прилипшими ко лбу чёрными волосами и перепачканный копотью, стоял перед ней. Давно небритый, уставший молодой офицер, отдаленно похожий на юношу, который помог ей с похоронами отца и говорил о счастье погибнуть за свою страну. Когда-то она считала его самым красивым человеком на свете. Он присел рядом с Хоукай и легко отвёл от своей груди дуло винтовки. — Ты слишком добра ко мне, Лиза, но твоя винтовка не заряжена. — Хоукай… Младший лейтенант Хоукай, — затвор щёлкнул, досылая патрон в патронник, но она отложила винтовку, снова готовую убивать человеческой рукой. Рой вытянул ноги на песке и криво усмехнулся. Лейтенант Хоукай и майор Мустанг, даже когда они наедине, и он пытается пошутить. Разрешите обратиться. Разрешаю. Выполняйте. Смирно. Вольно. Если подумать, он это заслужил. Майор сам не знал, зачем пришёл сюда, услышав от пехоты, что Ястребиный глаз где-то неподалёку, в двадцать седьмом секторе. Он не видел её много месяцев, с тех пор как Хьюз поделился с ними яблочным пирогом Грейсии. Легендарный снайпер пряталась на своих позициях точно так же, как пряталась в заросшем саду маленькая дочь учителя, незаметная и серьёзная девочка. Рою Мустангу никогда не составляло большого труда её найти. Через прицел винтовки она изучала дымную линию горизонта. Отсветы пожаров отражались на загорелом сосредоточенном лице. Она хмурилась, закусив губу. Ишварское солнце успело за лето рассыпать по носу и скулам золотые веснушки, заметные только вблизи. Рой смотрел не отрываясь, пытаясь понять о чём она думает, устроив на огневой позиции скрытый саботаж. Через несколько минут её лоб разгладился почти до безмятежности, она убрала окуляр прицела и внимательно посмотрела на государственного алхимика. Выражение её лица снова изменилось — появилась незнакомка с совершенно пустыми глазами, в которых не осталось ничего, даже вопроса, очевидного для обоих. Зачем ты здесь? Он не имел права спрашивать. Майор Мустанг отчаянно захотел схватить её за плечи, вытряхнуть вездесущий песок и пепел, запах гари, пороха и мёртвых тел. Он мечтал, не останавливаясь, трясти её до тех пор, пока вместо младшего лейтенанта Хоукай не появится большеглазая девочка в летнем сарафане, пахнущая печеньем и земляникой. Забавная, легко краснеющая от его шуток и, как он всегда самоуверенно считал, влюблённая в него по уши. — Всё кончено, — сказала она, почувствовав на себе его долгий, пристальный взгляд. Зачем ты здесь? Она тоже не спросила. Слишком поздно спрашивать, если Рой Мустанг был в чёрном перекрестье прицела. Она размышляла, успеет ли снять винтовку с предохранителя и выстрелить, если государственный алхимик получит приказ сжечь караван на подступах к руинам Ксеркса. Интересно, что быстрее: искра, высекаемая боевыми перчатками, или пуля девятимиллиметрового калибра? Бой у Деглета стихал. Рой смотрел на неё, он больше не знал, о чём она говорит и чего хочет. Осталась пара минут до отбытия в следующий сектор. Каркемиш пал. Дах-Шахар превращался в руины. Канда и Хатусса — обречены. Майор Мустанг достал свои серебряные часы — почётный знак отличия государственных алхимиков. Он сверил время, прислушиваясь к стихающим залпам артиллерии. Секундная стрелка бежала третий круг. Возможно, Кимбли прав, и все они здесь — демоны на своей грязной работе. Но перерыв окончен. Острый запах пиродекса въелся в нос. В эти дни он практически не снимал перчатки Огненного алхимика. Он высекал чёртову искру везде. И во сне — если бы мог спать. Рой захлопнул часы и вскочил на ноги. — Прячься лучше, здесь тебя найдёт любой мальчишка. — Есть, сэр! Хоукай тоже поднялась на ноги, сразу увязнув в песчаной насыпи. Серебряные серьги тускло блеснули. На тёмном небе медленно исчезали пороховые тучи, всё ярче разгорались звёзды. Она повесила на плечо ремень винтовки и остановилась, встав на вытяжку с замершей на полпути рукой. Она не могла отдать честь старшему по званию. Она боялась, что его подстрелит вражеский снайпер? Сколько жизней отдали бы ишвариты за смерть Огненного алхимика или Ястребиного глаза? Зачем мы здесь? Даже проклятый Ишвара не знал ответ. Майор зло усмехнулся, и пошёл прочь. Хоукай развернулась кругом, спустилась со склона и зашагала в противоположную сторону, возвращаясь в свой лагерь. Она была спокойна. Караван без потерь ушёл на восток.

***

Фотограф нервничал, оглядывая четыре ряда молодых парней, позирующих для финального снимка. Здесь было много бывших курсантов капитана Крэйга Гаррисона, прозванного в Восточной Академии Ветчиной. Технически, солдаты восьмой мотострелковой роты по сию пору оставались курсантами последнего курса, хотя многие успели получить внеочередные офицерские звания, ровный загар и пустые, уставшие глаза. Многие навсегда остались в белых песках Святой Земли. Толстенький фотограф, похожий на гуттаперчевый мяч, подскочил и принялся с удвоенной силой расставлять пять десятков ухмыляющихся парней, как банки консервированного томатного супа в витрине гастронома. — Нет, нет, нет! Никуда не годится. Какие страшные рожи! Господа, улыбайтесь! Он комично отбежал к треногой камере (довольно устаревшей, но что поделать) нырнул под покрывало, и тут же явился обратно с недовольным видом: — Эй, мисс! Да вот вы, вы же одна здесь? Выйдите вперёд, вас не видно за сержантом. Хоукай поднялась и встала ближе. — Нет, не так, в центр, вы должны украшать пространство! — вспылил фотограф, стремительно подскочив к Хоукай, и потащил её за локоть к усатому капитану Локхарду в самый центр кадра. Курсанты посмеивались. Хоукай была единственной девушкой на двести миль вокруг. Наконец, фотограф снова исчез под покрывалом, бормоча какие-то заклинания над видоискателем. Перевернутое изображение было далеко от идеального, но впереди столько работы, столько фотографий изможденных солдат, чьи снимки должны вдохновлять и мотивировать приток свежей крови в военные академии по всей стране, что даже такой брак сгодится для армии. — Внимание, снимаю! — воскликнул он, в левой руке как по волшебству появилась магниевая вспышка. Ослепительно-белый свет на долю секунды озарил загорелые лица курсантов и с десяток утомлённых лиц офицеров, которые стояли по центру в первом ряду. — Изумительно! А теперь, внимание, второй дубль. Моя дорогая, да поставьте своё ружьё и улыбнитесь! Мы победили! Народ Аместриса победил! Хоукай снова ослепила вспышка, и она заморгала. — Превосходно! Изумительно! Фотограф отбросил покрывало и бережно поменял кассеты. Все расходились, уступая место следующей позирующей роте. Хоукай отошла в сторону и присела на разбитый ящик. Вокруг горланили песни и шумели подвыпившие солдаты. Сегодня было можно всё: в честь приезда фюрера на фронт полагалось полпинты бурбона и двойной паёк с шоколадкой. Взрывались вспышки фотокамер. Артиллеристы братались с пехотой, обмениваясь серебряными нашивками. Кто-то палил в воздух, кто-то играл на гармошке. Самые популярные слова последних недель — это «дом» и «домой». Хоукай не чувствовала всеобщее оживление и радость — только усталость и зияющую пустоту внутри. Больше не осталось мыслей и желаний, внутри не осталось совсем ничего. Она взяла винтовку на плечо и побрела в сторону пустыни. Фотограф увлечённо расставлял новых пьяных солдат, позирующих для государственной пропаганды и официальной истории. Первые автоколонны аместрийцев формировались на окраине одного из сотен маленьких ишварских городов, разрушенных войной. Стены некогда чисто-белых домов с голубыми ставенками собирались в узкие улочки. Кое-где на окнах чудом сохранились цветочные горшки. Лиза медленно шла по улице, ведущей на торговую площадь, и представляла, как здесь было до войны. До того, как сюда пришла победа аместрийцев. Внезапно ветер поменялся, и резкий запах мёртвых тел ударил в нос. Над городом кружили птицы-падальщики. Лиза видела их огромные тени, скользящие по земле. Они пировали, не боялись подлетать близко, вытягивая в сторону людей длинные шеи и кивая маленькими головами с хищным клювом. Хоукай развернулась и пошла в сторону храма, перешагивая через брошенные корзины со сгнившими овощами и разбитые глиняные сосуды. Звуки триумфального празднования остались позади. Ничто не нарушало страшный покой этого места, лишь изредка порывы суховея хлопали уцелевшими навесами лавок и играли бронзовыми колокольчиками ловцов ветра у дверей. Вокруг ишварского храма был разбит сад, цветы и кустарники пожухли без полива, мраморный фонтанчик иссяк и забился песком. Лиза поднялась по трём широким ступеням: к Ишваре вели благие мысли, благие слова и благие дела. Северная стена храма была разрушена от взрыва, белые колонны, покореженные и разбитые, громоздились друг на друга, как стволы поваленных фантастических деревьев. Ишвариты верили, что любой храм — вечное пристанище бога. Интересно, успел ли бог покинуть свою осквернённую обитель? Или бог Ишвара давно мёртв? Лиза услышала шорох, потом — чьё-то осторожное дыхание. Она замерла, круто развернулась и упала на землю, мгновенно укрывшись между двумя колоннами. Снайперская винтовка поймала в прицел едва различимую тень у разрушенного огненного алтаря. — Руки за голову! Медленно выходи или я стреляю на поражение! Раз… Хоукай привычным движением передёрнула затвором. Она мысленно пересчитала патроны и нащупала свой револьвер в потайной кобуре у левого ботинка. Наука сержанта Романо. Мысль о смерти привычно пронеслась в её голове, от адреналина стало подташнивать, но сердце размеренно билось метрономом, готовясь замирать между выстрелами. — Два!.. Если сейчас её убьёт кто-то из этого проклятого народа, над чьим богом она надругалась под знамёнами Аместриса, никто не вспомнит о Хоукай до завтрашнего построения. Никто не услышит выстрелы из мёртвого города, ничто не помешает победителям насладится победой, только падальщики получат свой новый пир. Под небом Ишвара свершится справедливое возмездие. Лиза усмехнулась своим мыслям. Майору Мустангу не придётся сжигать её спину — она останется в пустыне навсегда, как Романо, Габардини или Дженни Макдонелл. Её тело засыплет песок, как засыпал мёртвые тела ста восьмидесяти ишваритов, чьих имён Хоукай не знала или не запомнила, а лица видела только в прицел и всякий раз, когда ночью закрывала глаза. — Привет! Не стреляй в своих… Из тёмного арочного проёма на свет вышел человек. Хоукай чуть расслабилась, увидев потрёпанный мундир и капитанские погоны. Он щурился от света и, словно извиняясь, улыбался. В руках у капитана был мешок, набитый чем-то тяжёлым и позвякивающим. Хоукай высунула голову из укрытия, не снимая палец со спускового крючка. Ей было неуютно: — Руки! Капитан снова виновато улыбнулся и задрал руки за голову. Заплечный мешок упал на землю: на белые мраморные ступени храма с перезвоном посыпались золотые украшения, драгоценная ритуальная посуда, не меньше десятка наручных и карманных часов, пара портсигаров. Изящный ножной браслет с треснувшим ониксом покатился к Хоукай, мелодично позвякивая бубенчиками. Золото казалось тусклым от спёкшейся крови. — Сувениры для дома, — объяснил капитан, разводя руками, а потом, улыбаясь, добавил: — этот дарю, подойдёт к твоим глазам! — Я сказала, руки за голову! Хоукай не знала его в лицо, но, судя по нашивкам, он был из её батальона. Высокий капитан с холодными светлыми глазами настоящего аместрийца. Он тоже закончил оценивающе её изучать и добродушно улыбнулся: — Ты девчонка-курсант из взвода Марка Романо? Хороший был мужик. Вольно, курсант, оружие на плечо, всё под контролем. Хоукай опустила винтовку. Она медленно встала и пошла прочь от храма. Её трясло от непривычного чувства омерзения и гадливости, словно это она снимала с вздувшихся трупов украшения и часы, словно она мародёрствовала в храме Ишвары. Лиза почти добралась до городской стены, когда резкий удар прикладом сбил с её ног. Кто-то умело вырвал из рук винтовку. Она упала лицом в песок и получила касательный удар по голове, перед глазами потемнело. Капитан поволок её за ноги в сторону от дороги. Она пыталась схватиться за что-нибудь, чтобы притормозить, но песок просачивался сквозь пальцы, а булыжник мостовой раздирал кожу. Хоукай чувствовала, как трещит ткань маскировочного плаща, но всё равно цеплялась за колючки и острые выступы белой брусчатки. Она шарила по земле ногами, и волны тошноты накатывали с всё новой силой. Капитан обернулся, заметил, что она в сознании и ещё раз ударил наотмашь по лицу. Перед глазами поплыла кровавая пелена, и Лиза закрыла веки, перестав сопротивляться. Отличный снайперский прицел, как излишне приметный, без кофра остался валяться на дороге. Винтовку мародёр по-хозяйски повесил себе на плечо, у него как раз закончились патроны. Пошарив в чужом вещмешке, он отшвырнул его в сторону. Имена ни к чему. Он приволок девушку на северную окраину городка, подальше от военного лагеря, и склонился к её лицу. Она была без сознания, лицо слева заплывало сплошным кровоподтёком. Он уселся на песок, облокотившись о разрушенную стену дома, и стал перебирать добычу, выбрасывая всё испорченное или слишком тяжёлое. К вечеру он должен исчезнуть отсюда и появиться совсем в другом месте, не вызвав подозрений. Глупая сучка чуть было всё не испортила, хорошо, что он запомнил её, когда взвод сержанта Романо прикрывал миномётный расчёт капитана Келли. Доблестный и принципиальный капитан Келли целый месяц лежал где-то в семнадцатом секторе: голый, с проломанным черепом на дне сухого колодца. Не сложно запоминать неприметные места, главное — не оставлять свидетелей. Война всё спишет, никто не хватился простака Келли и не хватится этой сучки в таком бедламе: три дня назад на фронт приехал сам Кинг Брэдли, чтобы сполна насладиться победой в пустыне, щедро политой кровью его врагов. Все только и думали о доме и скорой демобилизации. Мародёр в погонах капитана Келли отпил немного воды из фляжки и закурил. Солнце клонилось к закату, воздух быстро остывал. Пожалуй, он хорошо себя вёл и оставил немного времени для неожиданного развлечения. Он подошёл и как следует пнул сучку в бок — она не пошевелилась. На вид — не больше двадцати. Лицо он, конечно, подпортил, но вот сложена она была отменно, этого не могли скрыть даже маскировочный плащ и изношенная армейская форма. Он наклонился и обшарил карманы — нужно забрать всё, что может помочь опознать труп. Сучка и без того слишком приметная. Он принялся отдирать пыльный плащ от портупеи. Потеряв терпение, он попытался разорвать мундир на груди. Сколько лишней возни, хотя девчонка начинала ему нравиться. Ладно, придётся достать штык-нож. Что за дела? У сучки были не только хорошие сиськи, но и офицерские погоны. Сейчас отпразднуем повышение боевой малышки. Он слышал, на передовой курсантам досрочного выпуска Академии раздавали звания как конфеты. Он усмехнулся, отвлекаясь от сисек, и потянулся к её колену, в этот момент сучка резко поднялась и ударила наотмашь камнем, зажатым в руке, а потом изо всех сил лягнула ногой, пытаясь попасть в пах. Капитан взвыл, вытирая разбитый нос, и набросился сверху, чтобы сомкнуть руки на её шее: — Ах ты, хитрая сучка! — завопил он. — Сучка! Хоукай рывком упала на спину, обхватив ногами его шею, а потом скрестила их ножницами, увлекая капитана в сторону. Они перевернулись, поменявшись местами. На секунду придавив его своим весом, она ударила в подбородок, не разжимая камня в кулаке, что-то податливо провалилось в челюсти противника. Капитан зарычал, сбрасывая её с себя. Они, сцепившись, покатились по земле. Хоукай тянулась к левой ноге, рискуя вывихнуть локоть. Наконец, револьвер с маленьким двухдюймовым стволом оказался в её руке. Заметив это, капитан швырнул пригоршню песка. Она не успела увернуться, но первый выстрел раздался почти мгновенно — на звук движения где-то рядом с её лицом. Она ощупала пространство вокруг себя. Капитан отполз на четвереньках. Курок взводился с хрустом, барабан забился мелким песком, оседающим в горле и в слезящихся глазах. Второй выстрел распугал птиц-падальщиков, они взлетали, поднимая ветер большими крыльями. Капитан лязгал затвором её снайперской винтовки. Он не был опытным стрелком. Барабан провернулся с усилием, но курок всё-таки встал на боевой взвод. Мелкий песок, смешанный с пороховым нагаром, был везде — в механизме, между барабаном и рамкой. Капитан шумно выругался и получил выстрел. Третий. Четвёртый. Пятый. Каждый следующий давался с трудом. Она стреляла вслепую и, кажется, зацепила. Она протёрла правый глаз, левый — почти закрылся от отёка. Капитан тяжело дышал сквозь зубы, но не удержал винтовку: кровь быстро пропитала рукав синего мундира и стекала ручейком в песок. Хоукай ранила его в плечо. Продрав глаза, она взвела курок и попыталась ещё раз прицелиться. Всё расплывалось, солнце ослепляло, косые лучи причиняли глазам резкую боль. Она встала на ноги, моргая и чуть пошатываясь. Шестого выстрела не было. Не могло быть. Пустой барабан провернулся и щёлкнул. Капитан стоял против солнца, сжимая раненое плечо и пытаясь остановить кровь. Он зло улыбнулся: — А я недооценил тебя, кусачая сучка! Он нетвердо поднял винтовку, чтобы выстрелить с левой руки. Правая — безвольно болталась, как у тряпичной куклы. Револьверная пуля пробила навылет сустав. Хоукай ещё несколько раз нажала на тугой спусковой крючок. Напряжение от драки пропало. Руки и ноги противно дрожали. Она бросила револьвер сержанта Романо на песок. Пустыня всё-таки прикончит снайпера, пристрелит, как собаку, грязными руками мародёра из её собственной винтовки. Хоукай подумала об этом почти с облегчением, как о прощальной шутке самого Ишвары, как о законе равноценного обмена алхимии её отца. Она зажмурилась, хотя всё равно ничего не могла видеть, и рухнула на колени, принимая свою судьбу. Внезапно раздался знакомый щелчок, по воздуху пролетела искра. Огненный шар сбил с ног капитана и впечатал в стену дома. На белом известняке загорелись пучки высохшей травы. Хоукай продолжала стоять на коленях, слепо озираясь вокруг. Послышались отчаянные, почти животные крики и треск коротких вспышек пламени. Всё быстро стихло. Запахло зловонным чёрным дымом, оставляющим на губах липкий жирный след. Какие-то солдаты обступили её, похлопывая по плечу и приговаривая что-то ободряющее. Она ощупала горячий песок вокруг себя, нашла револьвер и вернула в кобуру за голенищем. Ветер раскрывал порванный китель, шершаво облизывая голую кожу её груди. Ладони саднили, под веками скопилось разбитое стекло. Её тошнило от головной боли. Кто-то положил рядом маскировочный плащ, пахнувший смутно знакомо. Лиза закуталась в него, чтобы спрятаться от невыносимого дневного света и позволила уложить себя на носилки. Когда она проснулась в офицерской палатке, была уже глубокая ночь. Рядом с узкой походной кроватью в переносной жаровне тлели малиновые угли. Брезентовые стены раздувались от ветра, но тени вокруг трепетали от фитиля единственной лампы. Лиза ощупала своё лицо, каждый дюйм которого пульсировал болью и горел жестоким огнём. Левая сторона заплыла, глаз почти не открывался. Девушка, пошатываясь, встала и подошла к зеркалу, прикреплённому к крышке элегантного несессера с бритвенными принадлежностями. Лиза придирчиво оглядела себя. Какая ирония, впервые за год она видит себя в зеркале, а её лицо похоже на упавшее с дерева переспелое яблоко. Она попыталась пригладить волосы, кое-где слипшиеся от крови, и привести в порядок свой мундир с вырванными пуговицами. Нужно вернуться в расположение роты. У входа стояла её винтовка и вещмешок с прицелом. Рядом небрежно валялся офицерский кожаный планшет с бумагами, исписанными знакомым с детства размашистым почерком, пара книг и пустая жестяная банка от консервированных вишен. Лиза вздрогнула, словно её настигли все призраки отцовского дома. Больше всего на свете та маленькая девочка хотела остаться здесь навсегда. Хоукай резко откинула двойной брезентовый навес, служивший дверью в палатку. Ледяной, кристально сухой воздух обжёг лёгкие, а ветер швырнул в лицо песок. Она сделала шаг вперёд и едва не полетела на землю. Недалеко от палатки теплился костерок. Майор Мустанг в накинутом на голову маскировочном капюшоне сидел у порога, преграждая путь: — Как всегда, гуляешь одна… Она остановилась. Озноб пробирал до костей, проникал в каждую рваную щель её грязной одежды. Пустыня, стремительно остывшая и выхоложенная до мерзлоты, в сиянии полной луны выглядела фантастически. — Спи здесь до утра. Твоя рота выдвигается только завтра. Лиза молчала. Она пыталась подобрать слова, но не могла. Лицо саднило и болело, на зубах скрипел песок. — Что ты делала в городе? Ловить мародёров и дезертиров — задачи военного патруля. Дыхание вырывалось густыми облачками пара, любая влага превращалась в иголки инея на воротнике. Лиза присела рядом с костром. Майор Мустанг опять спас ей жизнь. Похоже, у Огненного Алхимика в пустыне появилась новая привычка. Как в пошлой романтической эпопее, где раз за разом благородный красавец вызволяет героиню из остросюжетных перипетий. Хотя кому как не Рою Мустангу быть в роли героя-любовника? Лиза криво усмехнулась, и была тотчас наказана резкой болью по всему лицу. Майор Мустанг отвлёкся на песок у своих ног, он зарывался в него руками и пропускал сквозь пальцы. Песок — крепко связанный кремний и кислород. Государственный алхимик, майор Рой Мустанг, бывший ученик мастера Бертольда Хоукая, навсегда связан с дочерью своего учителя. В пустыне две разные песчинки образовали новую и неизвестную алхимии субстанцию. И потому он понимал её лучше, чем она могла себе представить, а Лиза шла по его следам, всё глубже утопая в зыби ишварских песков. В лагере стихали ночные звуки. Догорали солдатские костры. На привязи шумно дышали тягловые лошади из фуражных обозов, а ветер разгонял на дюнах маленькие песчаные смерчи. Полная луна плыла над горизонтом, и света было достаточно, чтобы в таком собачьем холоде прочесть письмо из дома или газету. Но майор Мустанг ничего не читал. — Я приношу свои извинения, сэр, за ненужные хлопоты. Тот капитан… — Он не капитан. Мундир и погоны не его. Дезертир и мародёр, — впервые он взглянул на её обезображенное лицо. Его глаза потемнели от гнева. — Я едва успел. Если бы не болтливый фотограф, мы бы тебя не нашли. Лиза вспомнила, как пламя сбило с ног взрослого мужчину и отшвырнуло в сторону, словно котёнка. Вокруг загорелась трава, всё тело обдало волной раскалённого воздуха, запахло дымом, и по кругу пронеслась короткая вспышка голубоватого света. Её спасла Огненная алхимия отца. Они надолго замолчали. Нигде не рвались снаряды, ни кричали обезумевшие люди. Возможно, бог войны насытился кровью и ужасом. — Майор Мустанг, − Лиза обернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Вы помните о моей просьбе? Сейчас… — Чёрт возьми, ты опять начинаешь! Я должен подготовиться, я должен… — Вы обещали, майор, вы дали слово! Сейчас лучший момент. Я не успела увернуться и оказалась на линии огня Огненного алхимика при поимке дезертира. Там были только вы и ваши люди, в неразберихе никто ничего не заподозрит, к инциденту будет минимум внимания. Майор Мустанг молчал. Он пропускал через пальцы белый песок. Луна спряталась в перистые облака с кокетством девушки, кутающейся в новую шаль. Ветер стихал, но мучительный холод, казалось, исходил из недр самой земли, из остывшего песка и камней колодца, покрытых серебристым инеем. Майор резко встал на ноги, стиснув кулаки. Капюшон съехал, открывая измождённое и злое лицо. — Ты только послушай, о чём ты меня просишь! — Это лучшее время и место! Надо покончить со всем здесь и сейчас, я не могу просто так уйти из пустыни. Я должна заплатить, сэр, и вы отлично знаете, это далеко не полная цена за то… что здесь произошло по моей вине. Лиза замолчала, а потом тоже поднялась на ноги и неожиданно взяла его за обе руки: — Я умоляю, освободи меня. Он смотрел на свои кулаки, которые медленно разжимали её холодные пальцы. Глаза убийцы, руки убийцы. Порох, сажа и разъедающий кожу пиродекс. Никто больше не узнавал в этой молодой женщине Лизу Хоукай, потому что маленькая дочь учителя, должно быть, умирала с каждой пулей, выпущенной из снайперской винтовки Ястребиного глаза, пока окончательно не сгинула в песках Святой Земли. И майор Мустанг был уверен — это только его вина. — Хорошо. Дай мне пару часов. Мы закончим до рассвета, — хрипло сказал он, а потом резко притянул к девушку себе и быстро прошептал в самое ухо: — Только обещай, что больше не будешь ничего делать со своей спиной. И не будешь искать смерти от рук мародёров. — Обещаю. Лиза на секунду закрыла глаза, вдыхая знакомый запах его белого маскировочного плаща. — Ты можешь немного поспать. Я посижу снаружи, — майор Мустанг отпустил её, низко надвинул капюшон и снова уселся у порога. — Благодарю вас, сэр. Лиза вернулась в его палатку и села на узкую кровать. Здесь было тепло и пахло их общим потерянным домом. Она вспомнила своего отца и беззвучно рассмеялась. Злой смех душил, всё больше превращаясь в истерику. Её сумасшедший отец во всём оказался прав.

***

Это место было похоже на рай для праведников, в который верили ишвариты. Для каждой души из небытия появлялся свой: целый мир, созданный Ишварой из радостных воспоминаний и желаний, скрытых в сердце. Солнце заливало утренним светом небольшую кухню, позволяя любоваться идеальной картиной. Молодая женщина в переднике мыла посуду, малыш у её ног дёргал маму за юбку и что-то лепетал. Была весна, лёгкие занавески раздувал ветер, в стекло бился залетевший шмель, на подоконнике бормотало радио. У садовой двери развалилась собака, она вытянулась на пороге и жмурилась от солнца, лениво виляя хвостом. Если прислушаться, можно было разобрать, как от станции, издав протяжный гудок, отходит пригородный поезд. Девушка с улыбкой обернулась, тряхнув отросшими до плеч светлыми волосами. Он хотел подойти, подхватить малыша на руки и крепко обнять её, вдыхая родной запах дома, но с ужасом понял, что не может пошевелиться. На его руки были надеты белые алхимические перчатки. Пальцы привычно щёлкнули, повинуясь чужому приказу, под потолком пролетела рыжая искра, похожая на след молнии. Малыш показал туда пальчиком и улыбнулся. Ужас осознания парализовал его руки, но они продолжали высекать искры — смертоносные запалы огненного шквала. Он хотел закричать, но вместо крика бессмысленно открывал рот, как выброшенная на берег рыба. Бегите! Бегите! Бегите! Огонь взвился из пустоты, языки пламени пожирали всё на своём пути, закручивались в бешеные вихри. Первыми вспыхнули весёлые занавески, плавились, искривляясь, стены. На обоях вздымались огненные пузыри. Радио взорвалось, разлетевшись на сотни осколков. Фигура девушки, прижимавшей к себе ребёнка, за мгновение обуглилась и почернела. Человеческие черепа с пустыми провалами глазниц тщетно взывали к милосердию и рассыпались в пепел. Всё заволокло дымом. Запах горелого мяса, по обыкновению, ударил в ноздри, заставляя нутро туго сжаться. Рой услышал свой крик, нечеловеческий крик, больше похожий на рёв зверя. Кто-то изо всех сил тряс его за плечи. — Рой, проснись! Ты слышишь меня? Проснись! — Маэс Хьюз склонил над ним своё встревоженное лицо. Мустанг вскочил, ударившись о металлическое перекрытие кузова грузовика. А потом лихорадочно стал разрывать застёгнутый ворот рубашки под кителем. Почти наступило утро. Предрассветное серое небо с яркой розовой полосой на востоке было безоблачно и ясно, обещая солнечный день. — Плохой сон, приятель? — добродушно поинтересовался Хьюз. — Ты кричал, будто тебя волокут в преисподнюю. — В каком-то смысле так и было, — Мустанг окончательно проснулся и снова устроился на деревянной скамейке. Грузовик мерно ехал, изредка подскакивая на кочках. Все спали, офицеры сопели и похрапывали, вповалку прислонившись к спине или плечу товарища. Маес сидел на полу кузова, облокотившись на вещмешок, и что-то писал в тусклом свете, используя скамью как столик. Похоже, это было новое письмо для Грейсии. — Ты не ложился? — Нет, — капитан махнул рукой, не отрывая взгляд от письма, — отосплюсь в поезде. Рой достал свои часы. До Юзвелла, ближайшей железнодорожной станции, они должны были добраться к полудню. Армия аместрийцев, как насытившееся кровью чудовище, втягивало назад свои щупальца, увозя победителей и героев Ишвара из растерзанной Святой Земли. Мустанг посмотрел на товарища, писавшего письмо. Хьюз сам себе улыбался, сосредоточенно глядя на бумагу, как будто эту улыбку любимая девушка легко обнаружит между строк. Мустанг отвернулся. Из них двоих Хьюз всегда был самым храбрым. Безрассудно храбрым. Мустанг покопался в своём мешке и нашёл маленькую фляжку с алкоголем. Он отвинтил крышку, и почувствовал благородный запах бренди. Запах дубовых бочек и шоколада. Запах бара мамы. Он сделал несколько больших, жадных глотков, чтобы перебить отвратительный привкус горелого жира на губах, преследовавший наяву. Рот обожгло, а затем по телу разлилось приятное согревающее тепло. — Рановато для крепких напитков, господин майор, — заметил, широко зевнув, Хьюз. Он закончил писать и убрал листок в конверт. В Юзвелле письмо можно будет отправить со станции. Мустанг протянул ему фляжку, но капитан скривился. — Дурная привычка, Рой, как и все грехи, обычно начинается с малого, — он хмуро посмотрел на друга поверх очков. — Лучше заведи себе подружку, по крайней мере, на следующее утро не будут дрожать руки. Мустанг подскочил, как ошпаренный, схватив капитана за шиворот расстёгнутого мундира, но занесённый кулак замер и рука безвольно опустилась. Он уставился на Маэса, точно вспомнил, как оказался в тесном кузове армейского грузовика. А потом упал на своё место и хрипло расхохотался. Старина Хьюз, как всегда, бьёт в самое яблочко! Мустанг выпил ещё и откинулся на брезент, пахнувший ветром и пылью. На его загорелом лице застыло выражение какой-то упрямой злобы и тоски, которое уже начинало выводить Хьюза из себя, но тот пока сдерживался. — Ты так проницателен, Хьюз, но совсем не разбираешься в выпивке и в женщинах, — Рой снова глотнул алкоголя, голова стала пустой и лёгкой. — Что-о-о-о, — зашипел капитан, повышая голос. — Я уже слышал этот бред про руки, замаранные кровью! Иди ты к дьяволу! Я выжил! Выжил! И я обниму свою любимую, я женюсь, я делаю её самой счастливой женщиной на свете и я смогу это защитить. Да, всего один кров и одну женщину! Куда мне до ваших амбициозных целей, господин государственный алхимик! И если надо будет ещё раз утонуть в реке из крови и отборного дерьма, я нырну и выплыву, Мустанг, потому что она меня ждёт. Ждёт каждую грёбаную минуту дома! Он замолчал и сел. На секунду стало нестерпимо тихо, а потом раздались жидкие аплодисменты: в Хьюза полетели со всех сторон огрызки яблок, обёртки недоеденных пайков, пустые пачки от папирос и даже одна фуражка: — Да, заткнитесь вы, наконец, и дайте поспать!!! — Хьюз, если ты не замолкнешь, мы все на тебе женимся, а Мустанг будет подружкой невесты! — заорал басом капитан Хадсон с задней скамьи, и офицеры захохотали. — Завалите, на хрен, пасть, сейчас нет и пяти утра! Капитан Хьюз уселся, растолкав Мустанга и нахохлившись, точно воробей после драки. Он нащупал в кармане письмо и отвернулся к брезенту. Рой молча протянул ему фляжку и капитан Хьюз со всей дури выкинул её из кузова автомобиля. Они миновали пустыню и ехали по востоку Аместриса, маленькие шахтёрские деревушки и терриконы вырастали вдоль дороги. Хьюз задремал, ему снилось, будто он был довольным котом на коленях у Грейсии. Она гладила его по голове, запуская нежные пальцы в пушистую шёрстку… Плевать на всё, он возвращался домой.