Флогистон

20 миль восточнее Юзвелла, станция Блэкпул, октябрь 1909.

Лапша выглядела превосходно: на прозрачном курином бульоне, с тонкой соломкой сельдерея и моркови, с кубиками нежного мяса; сверху посыпанная паприкой, нарезанными перьями зелёного лука и сваренным вкрутую яйцом. — Я бы не советовал вам это есть, мэм. Они наверняка плюнули в тарелку. Молодая женщина в новенькой форме младшего лейтенанта подняла глаза на заговорившего мальчишку. Полы кителя немного разошлись, показывая кобуру и патронташ на поясе юбки. — Спасибо за информацию, — ответила она, отправив в рот ложку. «Они» не плюнули, а просто насыпали в тарелку целую солонку. Соли было столько, что защипало глаза. Лейтенант продолжала очень медленно есть, на её лице не дрогнул ни один мускул. Из дверей кухни выглядывал повар, за его широкой спиной перешёптывался весь персонал забегаловки. Отражения их любопытных физиономий можно было увидеть на медном чане с кипятком. Несколько посетителей буравили взглядом её лейтенантские звёздочки на погонах и нашивки восточной армии. Но от них не исходила угроза, только ненависть и страх. — Ты знаешь госпожу Анну Габардини? — спросила через минуту лейтенант, отложив ложку. Горло пылало адским огнём. Мальчишка, продававший газеты на станции, изумлённо уставился на неё, выражение серых глаз моментально изменилось. Он стал похож на волчонка. — Зачем она вам? — Я ищу её. Это касается капрала Майка Габардини, — объяснила лейтенант, и это была правда. Отчасти. Наивная детская восторженность испарилась со скоростью капель воды, брызнувших на раскалённую сковородку. На кухне зашипело масло. Круглое веснушчатое лицо мальчишки сейчас же недовольно вытянулось. Он наверняка пожалел, что увязался за лейтенантом в надежде на чаевые. В богом забытом шахтерском посёлке женщине в военной форме лейтенанта армии Аместриса глупо рассчитывать на помощь местных. Если маленький газетчик сбежит, ей придётся посетить военную комендатуру, чтобы навести справки. Мальчишка, казалось, понял её опасения. — Идите за мной. Младший лейтенант Хоукай быстро поднялась, оставив у тарелки деньги за обед, и направилась к выходу, следуя за маленьким газетчиком. Когда она проходила мимо персонала, столпившегося в кухонных дверях, её лицо оставалось спокойным и серьёзным. — Вероятно, забыли посолить. Но в целом лапша отменная. Огромный бородатый повар громко хмыкнул, зал ресторанчика взорвался смехом после гробовой тишины. Всего этого лейтенант Хоукай не слышала, он едва успевала за потрёпанным велосипедом своего проводника, который петлял обходными тропами между задними дворами с курятниками и куцыми огородами. Этот шахтерский городишко в двадцати милях от Юзвелла был настоящей дырой. Даже сонный пригород Ист-Сити, в котором выросла лейтенант Хоукай, отсюда выглядел сверкающим центром мира. Она поняла это ещё на станции. Военная комендатура — единственное каменное здание во всем городе. Шахтёры жили в типовых каркасных домиках с филёнчатыми ставнями и единственной колонкой на весь квартал. Тощие кошки грелись на старых покрышках, вкопанных у ангара автомастерской. В степной красной пыли валялись свиньи, по утоптанной дороге важно расхаживали петухи. На пустой центральной площади громкоговоритель транслировал какой-то концерт по радио, а через дорогу дети гоняли мяч. Наконец мальчишка затормозил у одного из заборов, за которым собака разрывалась глухим лаем, и закричал под окнами: — Мам! Тут приехали по поводу Майка! Через пару минут на крыльце появилась высокая женщина, вытирающая руки о передник. Хоукай сразу уловила сходство: брови, серые глаза, непослушные кудрявые волосы и выражение лица — как будто детское и немного обиженное. Женщина уставилась на неё тяжёлым взглядом. — Вы кто такая? — Младший лейтенант Хоукай, мэм. Вы позволите зайти? После недолгих раздумий Анна Габардини кивком пригласила в дом с тонкими перегородками из гипсокартона. В крошечной гостиной почти не было мебели — только стол с тремя стульями и навесной шкаф с посудой. В углу высилась стопка тюфяков. На них спали прямо на полу. Хозяйка принесла кружку воды и лейтенант Хоукай тут же её осушила. Сейчас она могла бы выпить целое ведро. — Так что вам надо? — Я приехала из-за капрала Майка Габардини, меня зовут Лиза Хоукай, — прочистив горло, произнесла лейтенант Хоукай. На самом деле, она ещё толком не разобралась, зачем попросила Ребекку отыскать адрес семьи Майка в штабе, зачем села на поезд и приехала сюда в свой первый же свободный день. Надо было что-то сказать в этой бедной, но опрятной гостиной с единственным окном без занавесок. Молчание затянулось. Рыжие солнечные зайчики от детской погремушки прыгали на побелённых стенах. В углу стояла деревянная машинка без одного колёсика, а в игрушечном кузове — сдутый мяч. Госпожа Габардини налила лейтенанту Хоукай ещё воды. Она не стыдилась поцарапанного стола, колченогих стульев из разных мебельных комплектов, своего много раз перешитого платья и старомодного передника с воланами по подолу. Солнце, ветер и тяжёлый труд каждый год пытались стереть красоту этой женщины, но проиграли и ждали реванша. Волосы на висках начали седеть в тридцать девять, когда в завалах шахты погиб её муж, а она была беременна Сэмми. Об этом сообщала статья местной газеты, заботливо вырезанная вдовой и помещённая в чёрную рамку. Сэмми продавал у станции газеты и популярные лотерейные билеты, чтобы раздобыть себе карманных денег. Фотография Сэмми и его старшего брата Майка стояла на шкафу вместе с букетиком засушенных цветов в зелёной бутылке. — Так что вам здесь надо? Это Бен Кирби вас послал? Передайте этому проходимцу, чтобы засунул пенсию Майки себе в… в штаны. Если мой сын может быть жив, я не стану нахлебницей. Жестяная кружка со стуком опустилась на стол. Лиза выпила недостаточно воды, сухое горло некстати перехватил спазм. Она сумела произнести довольно чётко: — Мне очень жаль, мэм. Но Майк мёртв, это совершенно точно. Госпожа Габардини сцепила замком руки, сложенные на переднике. Её всё ещё красивое лицо страшно заострилось и посерело. — Откуда вы знаете? Можете поклясться? Почему мне не отдали тело? Одну бумажку прислали — «числится без вести пропавшим». Лиза утвердительно кивнула, на этот раз выдержав тяжёлый взгляд. Она думала, мать Майка Габардини сейчас вскочит и надаёт ей пощёчин, но та сидела без кровинки на лице, губы что-то тихо бормотали. — Мадам, я видела, как он погиб. Он спас мою жизнь и жизнь другого солдата. Он был добрым человеком и настоящим героем. Поэтому я здесь. Младший лейтенант Хоукай заставляла себя не отводить глаза от этой разом постаревшей женщины. Госпожа Габардини вся сжалась, уменьшилась, серые глаза затуманились, по щекам побежали дорожки слёз, они капали на передник, на грубые загорелые руки. Эти руки ласково гладили малыша Майка по голове, когда он забирался к матери на колени, а от детских мягких волос пахло летним ветром. Хоукай молчала. В тишине были слышны крики ребятни на улице, кто-то включил радио за стеной, на керосинке засвистел кофейник. Госпожа Габардини тяжело встала и отправилась варить кофе, вытирая глаза передником. Она вернулась через пару минут. — Как, говоришь, тебя зовут? — спросила она, протягивая чашку с маленьким сколом. У алюминиевого кофейник был помят бок, но в кофе добавили сахар и свежее молоко. — Лиза, Лиза Хоукай, мадам. — У меня было четверо сыновей, девочка. Майки — самый старший. Крепким здоровяком родился, ел за двоих, мы всегда смеялись… Мы жили ещё на севере. У мужа был скобяной магазин, дела шли плохо: нам пришлось взять у банка ссуду, а потом всё продать, чтобы расплатиться. И как-то утром мой Генри показал газету: дескать, поедем на юг, у шахтёров отличный доход, выкарабкаемся из долгов. Мы купили повозку, лошадей и прикатили на юг страны, в эту проклятую степь. Майки уже ножками ходил, обоз прутиками подгонял, да и говорить рано начал: сидит на козлах и болтает с отцом без умолку, а сам-то крохотный, двух годиков ему тогда не было… Вилли и Хэнк уже здесь родились, в этом доме. Когда шахту Генри завалило, Вилли всё не замолкал: «мамочка, как отец без обеда, давай отнесу», а у меня живот-то уже на носу — огромный. Куда бежать, как быть? Майки младших няньчил тогда, а самому всего девять лет было. Ту старую шахту так и засыпали с мужем внутри. Сказали, разбирать опасно. Видно, проклята я, раз ни одной могилы нет, куда прийти можно, поговорить, поплакать… Она замолчала и сощурившись посмотрела в окно. Солнце близилось к закату. За дощатыми заборами и бедными крышами виднелось огромное здание военной комендатуры. Контора шахты находилась рядом, там кончались обвисшие телеграфные провода и вертелись лопасти ветряков. — Майки в Академию поступил, чтобы мне помочь. На богатых бездельников в синей форме с детства насмотрелся, — госпожа Габардини махнула рукой. — Майки так и говорил мне. Мол, вернусь капралом, и всё изменится, ферму куплю тебе с коровами. Мать Майка снова беззвучно заплакала, комкая передник. — Все мои старшие в шахте. За гроши спускаются. Вилли вот женился, дом надо строить, а куда там, если налоги на уголь такие, что последние штаны снимешь. Его Джейн зимой внука родит, а как кормить, если нищета кругом? Ещё и с военной пенсией обманули. Не положено, говорят, раз без вести пропал. Тьфу! Пусть подавятся, кровопийцы ненасытные! — Анна Габардини вытерла кулаком слёзы, подошла к открытому окну и с чувством плюнула в сторону комендатуры. Солнце садилось, заглядывая в бедную комнату золотыми лучами, стали хорошо видны царапины на столе, выцветшая ткань тюфяков. Стены в углу кто-то разрисовал детскими каракулями. Лейтенант Хоукай допила остывший кофе и наконец поняла, зачем потратила два дня единственного увольнительного на своё странное путешествие. Она расправила плечи, почувствовав, как тонкая кожа на спине натянулась, а рана от ожогов заныла и нестерпимо зачесалась. — Мадам, — она хотела произнести приготовленную загодя благодарственную чушь, но замолчала, глядя в глаза матери, которая снова хоронила надежду. — Мадам Габардини, через неделю в отделении коммерческого банка Юзвелла вас будет ждать чек. Всю сумму вы можете потратить, как захотите, когда обналичите чек. Считайте, что это долг военного командования Аместриса перед вашей семьей. Не путешествуйте одна с деньгами, возьмите с собой сыновей. Спасибо за кофе, мне пора идти. Лейтенант Хоукай встала, поправив свою форменную юбку, и пошла к выходу. Во дворе, в лучах закатного солнца всё ещё гуляла детвора. Увидев женщину-офицера, они сбежались в круг, улюлюкая и гогоча. Лиза огляделась: Сэмми среди них не было. Должно быть, он вернулся к станции продавать газеты. — Постой! На плечо легла тяжёлая рука, и Лиза поморщилась от боли. Раны нуждались в перевязке. — Я узнала тебя, — госпожа Габардини протянула сложенный вчетверо газетный листок. А потом покачала головой. — Когда мой Майки себе в голову что-то втемяшит — молотком не выбьешь. Но, видно, ты хороший человек, раз ко мне приехала повидаться. Лиза остановилась, кожа на спине раскалялась всё сильней. Ожог пульсировал по нежным краям раны, боль возвращалась при каждом резком движении, но не была постоянной, как у этой постаревшей женщины, которая смотрела на Хоукай глазами Майка Габардини. Вернее, Майка унаследовал серые, по-детски распахнутые глаза своей уставшей матери. Госпожа Габардини крепко держала её за плечо, а потом, смутившись, отпустила. — Тебе не стоит ходить здесь одной. Я позову мальчиков, они проводят до станции. Сэмми! Сэмюэль!!! Косые лучи заходящего солнца сделали мир вокруг мягким и оранжевым. По небу плыли высокие облака, похожие на башни, до самого горизонта виднелись крыши бедных домов шахтёров, пыльная дорога с серебристыми тополями, изгибаясь, вела к станции. Ребятня обступила женщину в синем кителе и непрерывно галдела как стайка голодных, шумных птиц. У Лизы щипало в глазах, наверно, от пыли и солнца. Она развернула квадратный листок, аккуратно вырезанный из газеты. Это была растиражированная фотография. Пойманное мгновение, сохраненное светом и растворённым в кислоте серебром. На снимке Габардини в каске и тяжёлой амуниции протягивал ей руку из грузовика, а она, ухватившись за неё, легко забиралась в кузов. Они оба тогда улыбнулись в объектив камеры. Почти два года назад на учебном плацу Военной Академии Ист-Сити. — Ты хороший человек, — повторила Анна Габардини и погладила плечо лейтенанта, — прощай. — До свиданья, мадам, — Лизе захотелось немедленно сбежать отсюда, бежать по рельсам до самого Ист-Сити, упасть на кровать в казармах и лежать, не думая о боли, о заживающем уродливом рубце на спине. — Я никогда не забуду того, что сделал Майк. Лейтенант Хоукай развернулась и пошла к станции. Она заметила Сэмми: он быстро шёл рядом, держа руки в карманах. У него больше не было сумки с газетами и всякой всячиной на продажу. — Так ты невеста Майки? — запыхавшись спросил он, как только поравнялся с девушкой. Южные сумерки скоро превращались в ночь. Вокруг темнело, у здания военной комендатуры зажглись несколько газовых фонарей. Лиза обернулась к мальчишке, он широко улыбался. Точно такую же улыбку она сотни раз видела у Майка. — Да, — зачем-то соврала она. — Ты красивая, и у тебя есть пистолет, — сообщил Сэмми, лукаво глядя на девушку, — когда вырасту, я могу тоже жениться на тебе. Лейтенант кивнула, почувствовав жар на спине. У неё поднялась температура, ожоги требовали перевязки и покоя. Она с облегчением увидела впереди деревянное здание железнодорожной станции, скорее похожее на грубо сколоченный амбар. Часы на стене показывали, что прибытия ночного поезда осталось полтора часа. Следующий — только утром. — Спасибо, что проводил, Сэмми, — протянула руку широко улыбающемуся мальчишке. — Была рада знакомству. Они пожали друг другу руки и молча стояли на месте. Что-то изменилось — на площади у комендатуры стало непривычно тихо. Наконец закончился бравурный военный концерт во всех усилителях радио-точек. Солнце закатилось. В кустах затрещали цикады, за посёлком, среди мусорных куч и отработанной породы тявкали степные лисы. — Пока, невеста Майки! Сразу зови Сэмюэля Габардини, если заскочишь к нам ещё раз. Сэмми убежал домой. Лиза Хоукай пошатнулась и присела на скамейку. Она долго ждала последний поезд, потревоженная спина горела диким огнём. Перед глазами расплывался бесконечный железнодорожный перегон — бесплодная остывающая степь, заросшая мятликом и серебристой полынью, но Лиза видела далёкие волнистые барханы, низкие доломитовые скалы и солончаки. Песок скрипел на зубах, руки провоняли дымом и порохом. Но самый страшный запах в пустыне — смрад от сотен мёртвых тел под солнцем, тошнотворно-сладкий запах смерти и гниения. Дыши, дыши, дыши! Майк Габардини мечтал о ферме с коровами. А ты — нет. Ты никогда не мечтала, как могла бы на рассвете, заспанная, выходить на крыльцо и провожать взглядом повозку, везущую на рынок полные бидоны молока. А потом долго смотреть на встающее солнце. Печь хлеб ясным утром, целовать детей в макушку, мазать царапины йодом и ловить на себе восхищенные взгляды, кружась в танце на деревенской ярмарке. Теперь ничего нет. Всё разлетелось обгорелыми обломками круглой башни среди белых песков Святой Земли. И твои собственные мечты, дочь алхимика, сгорели дотла, до пепла и вздувшихся на спине ожоговых пузырей, до струпьев мёртвой кожи. Ты мечтала, как заглянешь в смеющиеся глаза молодого офицера, как пригладишь рукой его тёмные, непослушные волосы, как однажды поздним вечером вы украдкой поцелуетесь в парке. Ты с гордостью узнаёшь его в толпе, встречая на вокзале после очередной разлуки. Счастливая, возвратишься с ним домой рука об руку, болтая всякие глупости, приключившиеся за неделю. Ты будешь сокрушаться, что ваша квартирка скоро будет слишком мала и ненадолго замолчишь, проверяя. Он поймёт всё. Он подхватит тебя на руки, поцелует в порозовевшие губы. И мир закружится, а твоя собака будет носиться вокруг с радостным лаем. Но этого не будет. Никогда. Паровозный гудок оглушил и пригвоздил к скамье. Китель прилип к спине, по которой текло что-то тёплое и липкое из открывшейся раны. Всё тело пожирал огонь лихорадки. Лиза Хоукай пошатываясь вошла в вагон, упала на своё место и скривилась от боли. Она не собиралась умирать. Не сегодня. Она пройдёт до конца дорогой, которую выбрала, надев синюю военную форму и научившись лучше всех стрелять. Она сама захотела узкую койку в казарме. Она сама заколотила парадную дверь в отцовский дом. Она боялась оглядываться, потому что могла осквернить любые воспоминания. Она не заслуживала той жизни, которой будет жить семья Габардини, купив ферму и оплакав Майка. Глаза убийцы не будут наслаждаться закатами на террасе, увитой алыми цветами настурции. Руки, умеющие собирать винтовку за пятнадцать секунд, никогда не будут размешивать лимонад для детей в запотевшем кувшине. Она видела смерть и агонию ближе, чем любая другая девушка рассматривает швы нового платья. Она сама была смертью в прицеле винтовки, убивая так часто, как официантка в кафе разносит пирожные. Больше никто не должен пройти этой бессмысленной кровавой дорогой. Никто не утонет в зыбучем песке собственных кошмаров. Никто не будет проклят чужими богами. Никто. Никогда. Это она в силах сделать. Завтра, завтра, завтра. Чек для госпожи Габардини. Пустой дом отца. Книги. Пыльное кладбище опасных книг. И кладбище за косогором, на отшибе сонного городка. Тропинка в поле, заросшим ромашками. Мамина могила. Река позади дома и утлая рыбацкая пристань, на которой окрестные мальчишки оставляют на ночь сети и удочки. Перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, больше похожий на беспамятство, Лиза услышала приятный, низкий голос мадам Крис: она предлагала чашку горячего шоколада, выпуская из ноздрей сигаретный дым. Лиза пригубила волшебное какао и почувствовала кровь. Кровь лилась по лицу, рукам и груди. Галлоны тёплой, густеющей крови. Захотелось закричать, но она захлёбывалась и скользила, падала вниз. Мамина банка с какао и квадратная плитка шоколада из солдатского пайка. Коробка шоколада и пинта виски за новый успех, за новую смерть, увиденную в перекрестье прицела. Самая твёрдая рука в специальной роте, непревзойдённый ястребиный глаз. Река позади старого отцовского дома вскипела и запузырилась человеческой кровью. На спине лопались кровавые пузыри. Он сказал, что пигмент залегает под нервными окончаниями, поэтому будет больно, но он попытается контролировать пламя для термокоагуляции. Он всегда притворялся слишком умным, а нужно — просто щёлкнуть пальцами и сжечь всё дотла, до чёрных углей. Драконья кровь, дикое семя войны. Древняя киноварь, красный пигмент в глубоких слоях кожи… Красноватый свет в тамбуре замигал лампочкой аварийного выхода. Обшарпанная обивка вагона дребезжала от всё возрастающей скорости. Поезд прибыл в Ист-Сити ранним утром понедельника. Она, окоченевшая от холода и насквозь мокрая от пота, сползла с пассажирского сидения на пол. Её пытался растолкать кондуктор, но сознание расплылось радужным пятном, как масло пролитое в большую лужу. — Она здесь, — крикнул кто-то, — сюда! Жёсткая скамья в зале ожидания. Чёрная форма жандармов и синяя форма, должно быть, младшего офицера военного патруля. — Всё будет хорошо, всё будет хорошо, мы поедем в больницу. Это был голос Бекки. Лиза Хоукай будто услышала её издалека, звуки застревали в плотном ватном коконе. Какая-то омерзительная субстанция забила её лёгкие, заставляя искать ртом воздух. — Нет! — она вцепилась во что-то и с силой потянула на себя. — Никакой больницы. Мне нельзя. Нельзя. — Хорошо! Святые небеса, ты сломаешь мне руку! Не поднимайся так резко… Лиза, ты же вся дрожишь! Рана зудела. Новые нервные волокна прорастали в заживающую плоть. Боль кипятком разливалась по спине, отзываясь в каждом вздохе. Лиза шла вслепую, еле волоча ноги. Воздух был влажным. Она чувствовала на лице моросящий дождь. Она открыла глаза. На краткий миг окружающий мир прояснился: она лежала на заднем сиденье чужого автомобиля, а над ней склонилось встревоженное лицо Бекки. А потом всё снова поглотила белая вата, ставшая холодным туманом и бившая острыми колючками льда, как ветер с реки в январе.

***

Домашним адресом сержанта Ребекки Каталины значился многоквартирный дом на углу Янг-стрит и Черри-лейн. Эта городская окраина совсем недавно была настоящей деревней, и теперь новые кварталы беззастенчиво утопали в пожелтевших осенних садах, оставленных ещё старой застройкой. Милое и недорогое место, но довольно далеко от центра. Рой припарковался у цветочного магазина и прогуливался пешком, нацепив самую глупую из всех своих самодовольных улыбок. В одной руке нёс букет самых банальных красных роз, в другой — коробку шоколадных конфет. Ни дать ни взять — очередной военный красавчик, спешащий на свидание после работы. Он уверенно зашёл в дом, поднялся по лестнице на четвёртый этаж и постучал в апартаменты 4Д. Дверь открыла симпатичная брюнетка в голубом домашнем платье. — О, я как раз заварила чай, майор Мустанг. Проходите! — хихикнув, она кокетливо округлила глаза. — Какие красивые цветы вы принесли! — Мадам, — Рой щелкнул каблуками, — вы прекраснее всех цветов на свете. Ребекка Каталина цепко оглядела лестничный пролёт, пропуская темноволосого офицера внутрь своей маленькой уютной квартиры: — Благодарю вас, майор. Вы, как всегда, мне льстите! Она захлопнула дверь, и жеманная улыбка в ту же секунду слетела с её лица. Майор Мустанг отшвырнул цветы в сторону. — Как она, сержант? — Всё так же, — сержант Каталина прошла в комнату, служившую спальней, где на её собственной кровати лежала Лиза Хоукай. Сейчас она тихо спала. На спине виднелся компресс, пропитанный пахучей антисептической жидкостью, которую ранним утром принёс майор Мустанг, сразу после того, как в его кабинете по незащищённой линии раздался звонок сержанта Ребекки Каталины. Она произнесла всего два слова — имя и фамилию, как будто это был секретный код. Через двадцать минут Рой уже отдавал распоряжения напуганному коменданту общежития для вольнонаёмных и женщин-офицеров. Через полчаса — вышел из аптеки и завёл свой новый пижонский автомобиль. Когда Лизу перевезли в милую девичью квартиру на Янг-стрит, прошло около часа, и майор Мустанг успел на утреннее совещание Груммана, а одна из девушек канцелярии генерала-командующего, сержант Каталина, так и не вышла на службу, сказавшись больной. — Снова бредила? — Рой вымыл руки и, вернувшись в маленькую комнату, склонился над кроватью. Каталина покачала головой: — Нет, к вечеру ей стало лучше. Вы уверены, что врач не нужен? — Рана чистая, инфекции нет. Остальное — дело времени. Она поправится. Рой замолк. Сняв китель и засучив рукава, он стал доставать аптечные склянки и бинты из коробки от шоколадных конфет. Он продезинфицировал руки, распространяя вокруг тяжёлый запах йодоформа. Его пальцы быстро и невесомо пробежались по голой спине: кожа не была обжигающе горячей, как вчера, она не выглядела припухшей и натянутой, как в первые дни после ожога. Живая ткань раны очистилась и больше не умирала. Это хороший знак, Рою не понравилась внезапная лихорадка, но это могла быть обычная простуда, некстати подхваченная Лизой в начале осени… — Это вы сделали, майор? — вдруг спросила сержант Каталина. Она рассматривала рану: ярко-лиловые края и белёсое дно уродливо рассекали кожу чуть повыше лопаток, словно на спину прилипла отвратительная медуза. По собственным словам сержанта Каталины, татуировку, которую Лиза прятала от всех, она случайно увидела в выпускном классе школы, но не сказала ни слова и поделилась с подругой кофтой. Удивительно, но она подумала, что сложнейший алхимический массив — тайная прихоть странных родителей Лизы Хоукай. Ну что же, Рой мог засвидетельствовать с чистым сердцем — в каком-то роде так и было. Сержант Каталина повторила свой вопрос громче: — Это вы сделали? — Да, сержант. — В Ишваре? Рой обернулся к Ребекке и пристально посмотрел в её глаза, расширившиеся от гнева и отвращения. Ничего не ответив, он вернулся к перевязке. Сержант Каталина пулей вылетела из комнаты, Рой слышал, как она гремит на кухне посудой. Кажется, она колотила чайником по столу. Рой вздохнул и бережно смазал мазью края ожогов. После Ишвара он знал о термических ранениях больше любого хирурга, ясно представляя, как реагирует живая плоть на нагревание и открытый огонь, как поражаются разные ткани человеческого тела, вплоть до костей, как могут потом восстановиться. Он знал, за сколько минут можно сжечь человека дотла, какая температура и газовый состав воздуха для этого потребуется. Он знал с какой интенсивностью горит каждая оболочка, как коагулируют белки, как сворачивается и белеет кровь, когда гемоглобин разрушается от температуры. Самые тяжёлые ожоги возникали из-за продолжительного или обширного воздействия тепла, и он сделал всё, чтобы его пламя минимально задело глубокие слои кожи, но пигмент из старинной киновари залегал слишком глубоко. Рой пропитал новую повязку лекарством и бережно положил на рану. Девушка мерно дышала во сне, сухие губы приоткрылись. Это немного напоминало улыбку. Майор Мустанг не замечал, что тоже улыбается. Он подоткнул одеяло и взял её руку, оставив пальцы на запястье чуть дольше, чем было необходимо для подсчёта пульса. Сердце Лизы билось ровно и спокойно, жар ушёл. — Я больше не нужен. Теперь хватит обычной перевязки. Надо следить, чтобы она не срывала компресс, пару дней хорошо питалась и лежала в постели, — сказал он Ребекке, которая снова стояла за его спиной. Сержант Каталина кивнула. Её глаза всё ещё метали молнии, а ноздри раздувались в гневе. Рой поднялся на ноги и чисто светски улыбнулся, надевая китель: — Не стоит меня провожать, мадам. — Я не знаю, что вы о себе возомнили, — выпалила Ребекка, — но то, что вы государственный алхимик и герой Ишвара, не даёт вам никакого права так поступать с людьми… с девушками! — Мадам, — он кивнул, собираясь к выходу. — Вы здесь только потому, что она звала в бреду кого-то по фамилии Мустанг, и во всём проклятом городе так зовут лишь одного военного засранца! — Она звала меня? — рука Роя на секунду замерла у дверной ручки, а лицо стало совсем другим, с него слетела вся нахальная спесь нового фаворита Груммана. Оно стало бледным и уязвимым, впрочем, это длилось недолго. — Да, звала! А мне, наверно, надо было позвонить в жандармерию! — яростно прошипела Ребекка Каталина, забыв о любопытных соседях. — Вы поступили правильно, сержант, — тихо ответил Рой и начал спускаться вниз по лестнице. — Не говорите ей, что я был здесь. И я ваш должник, сержант Каталина. Она готова была наброситься, кошкой запрыгнуть на его спину и разодрать ногтями нахальное лицо. Но она остановилась в дверном проёме, увидев то, что майор Мустанг предпочёл бы скрыть от личного помощника генерала-командующего Груммана и от себя самого. — До свиданья, майор Мустанг! В следующий раз оставайтесь на чай, я настаиваю! — громко крикнула сержант Каталина и захлопнула дверь с такой силой, что в подъезде задрожали все стёкла. Рой вышел на улицу — там было довольно мерзко, начался дождь и окончательно стемнело.