Флогистон

Централ, Ист-Сити, Ризембург, сентябрь 1910 года.

Огни фонарей сделали напрасным появление звёзд на небе. Глухая ночь забирала шум города, каждый звук запретной жизни столицы Аместриса. Квартал за оконным стеклом — весёлый и развратный — никогда не спал: автомобили рычали на холостом ходу; хлопали двери баров и забегаловок, выпуская наружу пьяные разговоры и визгливый женский смех; где-то то пропадала, то играла музыка. Глоток свободы и удовольствий без проблем покупался и продавался под ближайшей безвкусной вывеской. Лиза отпустила штору, и тяжёлый бархат плавно вернулся на место. В комнате опять стало темно, очертания немногочисленной мебели отступили на второй план, как декорации на сцене. Она хорошо различала руку, белеющую в темноте; часть широкой спины с пропорционально развитыми мышцами и затылок темноволосой головы, уткнувшейся в подушку. Когда-то она думала, что знала о нём всё. И этот год, что они проработали бок о бок, не удивил и не принёс открытий. Она была штурманом, который уверенно правил в хорошо знакомых водах. Лиза отошла от окна, подобрав с пола мужскую рубашку. Она оделась, чувствуя едва уловимый запах одеколона. Она опустилась на колени посреди разбросанной одежды, скомканных газет и остатков вчерашнего ужина на двух тарелках. Сзади лязгнули забытые вилки и ножи. Лиза поморщилась, облокотившись о стену. Она думала, что знала всё. Что траектория совместного движения была правильно рассчитана и находилась под контролем. Но внутренний компас сломался, штурман подвёл, корабль стремительно летел на скалы. Она закрыла уши ладонями, чтобы не слышать собственных мыслей. Голова раскалывалась от бессонницы. В комнате Роя Мустанга пахло старой библиотекой отцовского дома. Или это библиотека из её воспоминаний навсегда сохранила присутствие господина Мустанга? Она думала, что предусмотрела всё, но лгала самой себе. Всё было самообманом. Она ничего не знала. Волоски на предплечьях рук вставали дыбом, стоило к ним прикоснуться губами. Впадинка между ключицами, где она могла оставлять следы жадным ртом каждую субботу. Вкус остывшего кофе на губах, бессмысленное бормотание в её шею на грани оргазма, сдавленный стон сквозь зубы и приглашающая ухмылка в углу рта. Блестящие глаза под чёлкой, слишком тёмные, тонко обведённые медной патиной у зрачка. Привычка спать, прижав к груди подушку. И тело. Тело, на котором без кителя и погон оказалось слишком много кожи, чтобы целовать, кусать, царапать. Жёсткие, сухие мышцы — немые свидетельства частых тренировок, спаррингов на резиновых матах, забрызганных слюной и потом. Мышцы напрягались, сокращались, работали. Они заставляли её следовать ритму, упираться пятками в матрас, поджимать пальцы ног в ослепительном экстазе, дрожать, чтобы в итоге безвольно обмякнуть, медленно дрейфуя на поверхности тёплого, сонного моря. Ей нравилось, когда он трахал её. И это было кораблекрушение. Они пока не тонули, но вода уже заполнила трюм. Подполковник застонал, пошевелившись на постели. Он перевернулся на спину и раскинул руки. Он до сих пор спал как ребёнок. Грудь вздымалась и опускалась, как часы, отчитывающие короткое человеческое время. Глаза беспокойно двигались под тонкими лепестками век. Лиза долго смотрела, как он спит, как дышит его здоровое, мускулистое тело. Она резко поднялась с пола, собрала свои вещи и быстро оделась. Она машинально проверила кобуру, тихо отворила дверь и выскользнула наружу. Пустой коридор освещался единственной красной лампой, что превращало подсобку бара мадам Кристмас в театральные кулисы. Лиза спустилась по узкой лестнице, заправляя его рубашку в свои форменные брюки. Она плохо ориентировалась, но короткий коридор должен был вывести в зал для посетителей. Лиза осторожно ступила на паркет, истёртый сотнями пар нетвердых ног. Это помещение оказалось намного меньше старого бара мадам Крис в Ист-Сити, но обстановка выглядела богаче и современней. Отдельные кабинки для переговоров, роскошный бильярдный стол, стулья, похожие на жёрдочки для гигантских птиц, дубовые панели у стойки бара, разноцветные мозаичные стёкла на окнах — всё было подобрано со вкусом и элегантным шиком. Лиза прошлась по залу и удивлённо замерла, заметив в угловой нише знакомое пианино. Даже старый мамин инструмент пришёлся здесь к месту. Когда Лиза опомнилась, она уже сидела на крутящемся табурете, и её пальцы нежно полировали крышку. — Милая, это adagio. Чтобы сыграть adagio, надо немного погрустить. — Как папа? Молодая женщина смеётся, и её волосы рассыпаются по плечам. Её дочь давно не может вспомнить их цвет. — Папа не грустит, он просто много работает для нас, — объясняет мама и закрывает ладонью ноты. — Не торопись, золотце, это adagio. Запоминай не глазами и разумом. Запоминай — своими ушками и сердечком. Сердце запомнило навсегда. В голове щёлкал метроном. Фортепьянная мелодия, совершенная в своей простоте. Слишком короткая пьеса для музыкальных уроков пятилетней девочки с мамой. Мамы больше нет, но её музыка оказалась живучей. Давнишняя тупая боль покалывала кончики пальцев разрядами электрического тока. Старое пианино отреставрировали и безупречно настроили чьи-то заботливые руки. — Ты хорошо играешь, малышка Элизабет. Лиза остановилась. Не так хорошо, как моя мама, подумала она, закрывая крышку. — Спасибо, мадам. Мадам Крис улыбнулась, проплывая по пустому залу, и по-хозяйски зашла за стойку с зеркалами и хромированными рейками. В тусклом свете шелковый халат мадам напоминал тёмное грозовое облако. Из-за визита приёмного сына хозяйки бар мадам Кристмас простаивал прибыльным пятничным вечером. У её весёлых девочек был внеплановый выходной. — Хочешь выпить, дорогая? У меня есть бутылочка хорошего ториго прямо из Аэруго. Возможно, не самый лучший год, но в последнее время всё в мире идёт к черту. Лиза услышала характерное бульканье в пузатой бутылке. Она хотела вежливо отказаться, но слишком долго решалась. — О, мы не собираемся напиваться, малышка Элизабет. Это простое столовое вино, которое в приличных домах подают к тушеной говядине, — мадам Крис беззлобно усмехнулась, разыскивая мундштук и сигареты в недрах барной стойки. Они замолчали. Лиза открывала и закрывала крышку пианино. Играть расхотелось. Она почти не помнила свою мать, и бесполезно везде искать призрак молодой женщины, с которой вы незаметно стали ровесницами. Мама прожила очень короткую жизнь. Где-то на улице зазвенел колокольчик, разбилось стекло, и звякнул дорогой хрусталь, пока мадам Крис возилась с пробкой и бокалами. Наконец, она поманила рукой, утопающей в широких рукавах, и Лиза пересела за стойку бара, забравшись на один из стульев со скользкими, неудобными сиденьями. Она чувствовала собственную неловкость, будто ей снова исполнилось двенадцать лет, и она разодрала колени, упав в кусты ежевики. Мадам Крис улыбнулась, протягивая бокал с вином, похожим на расплавленный рубин. Лиза сделала слишком большой глоток, у неё перехватило дыхание. Вино было неожиданно приятным, оно пахло южными цветами и фруктами. Вино уносило прочь, к слепящему полуденному солнцу и сухому ветру из виноградников. В частом пансионе мадам де Виллет классные дамы объясняли воспитанницам, что алкоголь — это яд и греховный инструмент забвения, но частенько находили у старшеклассниц пустую фляжку с запахом бренди или деревенский самогон, купленный на ближайшей ярмарке. Лизе скорее нравилась идея — образы длинноногих красавиц с винными губами и дымящимся мундштуком. А Ребекка распекала подругу, потому что она с трудом расправлялась даже с пинтой светлого пива. Лиза попробовала ещё вина из тонкого бокала. — Неплохой сорт, правда? — задумчиво произнесла Крис, и тёмные глаза по-кошачьи сузились, — знаменитые виноградники из долины реки, которую там называют Дору. Выглядит сложным и терпким, а вкус легче, чем у пёрышка. С вином как с людьми — никогда нельзя доверять первому впечатлению. Лиза отвернулась. Она притворилась, что рассматривает хрустальный бокал на тонкой ножке. Вино растекалось по стеклу всеми оттенками бордового, совсем как старая кровь. Лиза осушила бокал до дна, и внутри потеплело. Забвение — это неплохо. Стены бара отодвинулись в тень, на их месте появлялся знойный город с колоннами и акведуками, виноградные лозы ползли вдоль террас из песчаника, а вдалеке блестела гладь реки долины виноделов. Возможно, она видела такую картинку в одном из журналов Ребекки, или в кино… Но когда она в последний раз была в кино? Она встряхнула потяжелевшей головой. — Вы были в тех местах, мадам? — О, да! — хрипло рассмеялась Крис, прикуривая сигарету в мундштуке, — в компании, не самой подходящей для молодой леди. Мадам Крис снова наполнила бокалы, молча затягиваясь сигаретой. Вино заканчивалось в бутылке — это всегда недолгое волшебство. Тепло внутри превратилось в кислоту. Ещё не закончилась ночь, но новый день наступил, и неизбежное утро требовало решений и ясности. Лизе захотелось исчезнуть, закатиться под мамино пианино горошинкой или сидеть на террасе неведомой южной виллы, а, может, умереть и прорасти в саду отца сорной травой — что угодно, только не то, что она собиралась сделать каждый день прошедшего лета. Почему она не может просто исчезнуть, аннигилировать, распадаясь на атомы, смешаться с прокуренным воздухом этого бара, как вино с водой? Почему она до сих пор жива? Почему её ладони всё ещё могут потеть как у школьницы? Почему её тело навязчиво хочет жить и быть наполненным на каждом животном вдохе? Откуда вечная голодная тоска, горячий зуд глубоко под кожей и невыносимая жажда прикосновений? Лиза резко открыла глаза. По входной двери скользили длинные тени. Руки моментально нашли кобуру. Флажок предохранителя встал на одну линию с затвором. Раздался глухой хлопок, потом — далёкий звон разбитой бутылки на мостовой, убегающие шаги и пьяная ругань. Лейтенант Хоукай заняла правильную огневую позицию за долю секунды, прежде чем мадам Крис успела оглянуться и нахмурить брови. Она купила бар не в самом благополучном районе столицы и научилась без лишнего шума выпроваживать подгулявших клиентов. — Малышка Элизабет, не стреляй. Это совсем новая дверь. Никогда не привыкну к вашим новым фокусам, — усмехнулась Крис, выпуская из носа сигаретный дым. Это сделало её похожей на дракона. Лиза, не шевелясь, всё ещё держала на прицеле всех трёх забулдыг за матовым стеклом, пока те решали вломиться в бар Кристмас или поискать другое, более гостеприимное место, чтобы напиться после рабочей недели. Наконец, они ушли. Предохранитель опустился вниз, табельное оружие исчезло в кобуре на поясе. Лиза почувствовала, как краска заливает шею, подбираясь к щекам. Она пыталась разгадать, что значит усталый и созерцательный взгляд мадам Крис, но смутилась ещё сильнее. — Простите, это было неуместно. Крис вздохнула: — Это я должна извиняться. Твой отец… Мне жаль, дорогая, что меня не было на похоронах старого друга. — Здесь нет никакой вины, мадам, господин Мустанг тогда очень помог мне… — Ты называешь его господин Мустанг?! — брови Крис стали похожи на две пляшущие запятые. — Да, подполковник тогда… — Подполковник… О, небеса! — охнула Крис и залпом допила своё вино, — малышка Элизабет, что случилось? Что этот мальчишка с тобой сделал? Лиза почувствовала, что любое произнесенное слово разорвёт её в клочья. Она посмотрела на мадам и замигала, словно зверёк, застигнутый врасплох ярким светом. Крис подалась вперёд, неловко нависнув над стойкой своим большим телом, и обняла Лизу, поглаживая по спине. — Ох, моя дорогая… Голос пропал, руки не слушались, Лиза уткнулась носом куда-то в холодный шёлк халата, пахнувшего пряными духами и очень дорогими ментоловыми сигаретами. — Пожалуйста, мадам, мне нужно уйти отсюда немедленно, прямо сейчас. Я должна… я хочу уехать. Слёзы обожгли щёки, всего две предательские слезы, от которых она почти задохнулась. Лиза вцепилась в большую руку мадам Крис, как в спасательный круг, но её крепкие материнские объятия ничего не могли искупить или исправить. — Всё будет хорошо, малышка Элизабет, — напевала Крис, убаюкивая хриплым голосом. — Всё будет хорошо, девочка, вот увидишь.

***

Дзынь. Дзынь. Дзынь. Потом раздался один бесконечный «дзы-ы-ы-ы-ы-ынь», и вернулась пулемётная очередь: дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь. Звонок не собирался замолкать. Хьюз со стоном выбрался из кровати, разыскал очки и поплёлся открывать дверь. Часы в гостиной показывали четыре тридцать утра. В голове вертелись туманные предположения, кто бы это мог быть. Кто мог держать палец на кнопке электрического звонка в качестве изощренной пытки? Только не молочник, о котором предупреждала Грейсия. Молочник и мясник — по четвергам. Мусор и прачечная — по субботам. Дверь отворилась, лишив всякой опоры мужчину снаружи. Он пошатнулся на пороге, но не потерял равновесие и победно улыбнулся невидимой публике. Это был Рой Мустанг, пропитанный кретским коньяком и коктейлем из женских духов. Маэс поблагодарил всех богов в обитаемых вселенных: Рой был в штатском — ему хватало ума не нарываться в таком состоянии на военный патруль. Подполковник поднял стеклянный взгляд, ухмыльнулся старому товарищу и попытался объясниться. — Я… тут проходил мимо и в-вдруг появился слом. Э-ээ… то есть, твой дом, — в конце рассказа Рой решил уверенно убрать лезущие в лицо волосы, но вместо этого потряс головой, как промокшая под дождём собака. Блаженный утренний сон безвозвратно улетучился, Хьюз зевал и хмурился, скрестив руки на груди. Он чувствовал себя почти пьяным, вдыхая облако алкогольных паров, витающее над Мустангом. — За мной. Живо, — без церемоний скомандовал майор Хьюз и втащил старшего по званию внутрь. Знаменитого государственного алхимика надо было как следует освежить. Хьюз включил до упора холодный душ в гостевой ванной комнате и резко толкнул под него приятеля. Рой крякнул от удивления и попятился, пытаясь сорвать шторку душевой кабины: — Что ты, мать твою, делаешь?! Это холодная вода! Ненавижу, ненавижу грёбаную воду! — заверещал он, но Хьюз был неумолим. — Ненавижу быть мокрым! Через пару минут неравной борьбы Рой смирился, наблюдая, как вода стекает в его ботинки, на холодный кафель и исчезает в сливном отверстии канализации. А Хьюз отправился за полотенцами и сухой одеждой. Он вернулся, сложив стопку белья на идеально чистую поверхность туалетного столика, и с расстановкой произнёс: — Через пятнадцать минут жду тебя на кухне, Рой. И тебе лучше иметь вескую причину, которая объяснит всё это дерьмо в мой первый выходной за месяц. Хьюз караулил кофейник на плите, когда Рой зашёл на кухню, шлепая босыми ногами по мозаичной плитке. Армейская футболка и штаны Маэса были немного ему велики, но не смертельно. Мокрые волосы он зачесал назад. Из-за этого его лицо стало выглядеть жёстче и взрослее. Мустанг сел на стул и уставился на собственные руки. Скоро перед ним возникла чашка кофе и аптечная склянка с аспирином. Хьюз протянул ему стакан воды, усаживаясь напротив. Рой со стоном проглотил две круглые таблетки и залпом осушил стакан воды. Никто не начинал разговор, пока Хьюз не закашлялся в свою кофейную чашку. — Я просто шёл мимо. — Я думал, у тебя аттестация была в пятницу. — Так и было, — подтвердил Рой, задумчиво вертя в руках сахарницу в виде фарфоровой овечки. — Успешно? Мустанг вернул сахарницу на стол и принялся разглядывать просторную кухню с весёлыми занавесками на окне и цветочными горшками на подоконнике. — Рой! — Ах, это… — Мустанг вяло пожал плечами, — да, разумеется. Сертифицированная государством машина для убийства. А где Грейсия? — Как мило интересоваться этим после того, как ты вломился в наш дом в четыре утра. Она гостит у родителей, у меня на работе ад, я почти ночую в трибунале. Подполковник пробурчал что-то и принялся за свой кофе. Тёмные глаза все ещё были пьяными, но удивительно сосредоточенными. — Почему ты задержался в Централе? Сегодня воскресенье. Где лейтенант Хоукай? — Лейтенант Хоукай, — передразнил Рой и резко засмеялся, — лейтенант не сопровождает меня в личных поездках. — Какого черта с тобой происходит? Ты опять… — Хьюз, ты становишься несмешной пародией на мою мать. Жду от тебя более оригинальных нотаций, — он расправился с кофе и стал трясти пузырьком аспирина как погремушкой. — Хороший мальчик первый раз в жизни поругался с матерью. Скандал. Хьюз ничего не ответил, он поправил очки на переносице и уставился в окно. Небо перестало оплывать нежно-розовой дымкой, и над городом проступали низкие облака, цепляющиеся за крыши и шпили. Сегодня, в полдень, возвращалась Грейсия. Неужели будет дождь? Надо заказать такси. Он улыбнулся своим мыслям, представив жену под зонтом среди вокзальной толчеи в размытых акварельных оттенках, и только сейчас понял, как сильно соскучился. Мустанг перехватил эту улыбку и мечтательный взгляд — на лице подполковника появилась нечитаемая гримаса. — Зачем ты пришёл, Рой? — Значит, ты серьезно, Хьюз, — он сделал широкий жест рукой, словно хотел обнять все четыре стены уютной и современной кухни Грейсии. — Серьезно по поводу этого всего? — Если ты продолжишь развивать свою идиотскую мысль, я сломаю тебе нос, Рой, — спокойно сообщил Маэс. Он поставил грязные чашки в раковину и включил воду. — Можешь пустить мне пулю в лоб как Хитклифу, — Рой приставил указательный палец ко лбу и пьяно улыбнулся: — Но стрелять в мою спину будет только она. Чашки звякнули в мыльной пене с искусственным запахом цветочного луга. Маэс сделал вид, что не расслышал последнюю реплику, да и кто захочет серьёзно вникать в пьяный бред Роя Мустанга? Когда тот пил, тоска лилась из него как вода из ведра, изрешеченного пулями. Подполковник рискнул встать, он протрезвел, но ещё недостаточно для сложных манёвров. Его воспалённые глаза помрачнели. — Завтра рано утром я должен стоять на вокзале в Ист-Сити, изображая бодрость и служебное рвение. Поезда в эту восточную дыру ходят только два раза в неделю. Прискорбно будет облажаться перед Грумманом. Маэс кивнул. — Я вызову тебе такси. Что за восточная дыра? — Ризембург. Ты знаешь? — Только про ежегодную ярмарку, племенных овец и деревенскую кадриль с самогоном. Мустанг усмехнулся и сумел, наконец, выбраться из-за стола: — Этого явно недостаточно, чтобы насладиться семичасовой дорогой с младшим лейтенантом Хоукай. — Когда она с тобой, ты, по крайней мере, не напиваешься до беспамятства. — Интересное предположение, Хьюз, но в корне неверное. Хьюз зевнул и отправился к телефону. Пока он искал желтые страницы с телефонными номерами круглосуточных таксомоторов, по его лицу медленно расплывалась ухмылка. Рой был настоящим болваном, если думал, что никому не удастся восстановить причинно-следственную связь в его странных отношениях с младшим лейтенантом Хоукай. Рой Мустанг бывал наивен, как ребёнок.

***

Было без четверти шесть, когда комната Бекки стала заполняться удушающим запахом чего-то палёного. Она поерзала на кровати, пытаясь избавиться от вони, и накрыла голову подушкой. Но запах оставался, Бекки могла поклясться, что он становился сильнее. Она сбросила одеяло и огляделась: по крайней мере, в её спальне пожара не было. Нащупав босыми ногами мягкие тапки под кроватью, Бекки поковыляла к коридору и выглянула на лестницу. В общем холле царила благопристойная тишина, дыма тоже не было. Девушка вернулась в свою квартиру, по-собачьи шумно и быстро нюхая воздух. Как чертов пудель, подумала Бекки, проходя мимо зеркала. Её копна тёмных волос взвивалась вверх вопреки всяким законам гравитации. Бекки запустила руку в непокорные кудри и взлохматила их ещё сильнее. Если дым в доме, где же огонь? Она надела свитер и подошла к окну, которое опять забыла закрыть на ночь. Бекки выглянула в крошечный внутренний дворик с бегониями и настурциями миссис Хенли. Через секунду Ребекка подпрыгнула от неожиданности и помчалась вниз, прямо в пижаме, в старом свитере и с вороньем гнездом на голове, которое бог по ошибке превратил в её волосы. Она выскочила на пожарную лестницу, перескакивая через дребезжащие ступени, и в два прыжка оказалась перед фигурой в старом дождевике, склонившейся над ржавой бочкой. Там пылал настоящий костёр. Сомнений не оставалось, источник адского дыма был найден. — Лиза Хоукай! — в гневе зашипела Бекки. Она боялась перебудить соседей, чьи окна выходили во двор. — Доброе утро, Ребекка, — поздоровалась её подруга. Взращённое ею пламя лизало закопчённые внутренности бочки. — Что ты делаешь?! — Сжигаю мусор. Бекки задохнулась в преувеличенном негодовании и упёрлась руками в бока — она всегда так делала перед длинной тирадой. — В толковом словаре под статьей «чёрная неблагодарность» я наверняка найду твою фотографию, Лиза Хоукай. Ты представляешь, сколько бумаг я заполнила, чтобы рекомендовать тебя как ответственного собственника? Тысячи, грёбаные тысячи анкет. Больше бланков, чем в Академии. И всё для чего, чтобы ты устроила пожар прямо посреди настурций старой гарпии? Прелестная квартирка, дешевое жильё с лучшей подругой по соседству — для тебя ничего не стоят, так ведь? Нет, ты даже меня готова… Бекки резко замолчала, заметив, что сжигала Лиза в бочке для мусора посреди пряничного кондоминиума миссис Хенли. Это было роскошное тёмное-сливовое платье, чудом замеченное Ребеккой в витрине прошлой весной, и перешитое ей же за две бессонные ночи. Она в первые в жизни потеряла дар речи, хлопая угольно-чёрными ресницами. Открытое пламя в бочке пожирало тончайший шёлк, тафту и элегантную вышивку. — Святые небеса, что это?.. — Эта бочка садовника для сжигания листьев, Бекки. Вчера миссис Хенли любезно разрешила мне бочкой воспользоваться по прямому предназначению. Я сжигаю ненужный мусор, — Лиза взяла в руки что-то вроде кочерги и пошевелила свой костёр: огонь вспыхнул ярче, дым чадил прямо в бирюзовое утреннее небо. Ребекка со вздохом опустилась рядом, обняв свои колени. Голые ноги в короткой пижаме начали замерзать, но погреться у этого костра — слишком безумная идея. Платье горело, плавилось чёрными волнами и отчаянно воняло. Просто поразительно, как быстро можно превратить отличную вещь в зловонные угли и пепел. — Моя мать всегда говорила мне, что я сумасшедшая, Лиз. Но признаю, даже здесь ты легко меня обскакала. Хоукай пожала плечами: — Я испортила платье, Бекки. Я говорила, такое платье не для меня. Бекки метнула быстрый взгляд на тлеющий шёлк, а потом на подругу и грустно усмехнулась: — Кто поверит в твою жалкую легенду, младший лейтенант Хоукай? Держу пари на дюжину обедов с лучшими стейками, ты подцепила кого-то на той свадьбе. Теперь столичный пижон разбил твоё сердце. Поэтому ты уничтожаешь все улики своей неидеальности и греховных похождений. Но в любом случае, Лиз, это хорошо, что ты всё сожгла: у нас опять сравнялись шансы. Мы в новом поиске. Принести пива? — Бекки, сейчас утро понедельника. — Думаешь, по бутылке не хватит? Тень улыбки промелькнула по лицу Лизы Хоукай, она чуть наклонилась, толкнув Бекки в плечо. Воротник дождевика раскрылся, под ним оказалась белая мужская рубашка. Бекки, заметив это, ничего не сказала. Она толкнула лучшую подругу в ответ и захихикала: — В следующий раз, когда тебе приспичит сжечь половину своей зарплаты, давай просто возьмём пиво и поедем купаться на озеро в Батл-Лейкс. Костёр в бочке почти погас, на дне тлели угли и бесформенная чёрная каша из того, что недавно было произведением искусства из весенней коллекции модного магазина. Резкий запах по-прежнему бил в нос, раздражая глаза, и неприятно оседал в горле. — Девочки, что здесь происходит? Откуда этот невыносимый запах? Мне пожаловались господин Кей и Долорес, они боятся идти с собаками в парк. Я уже собиралась звонить жандармам. Джулия Хенли собственной персоной стояла прямо за ними в зимнем пальто, в спешке накинутом поверх старомодного халата с развевающимися розовыми оборками. Старушка нервно зевнула, папильотки на седой голове качнулись вслед. Ребекка отвернулась и громко фыркнула, сдерживая смех: она могла себе представить, как сержант Донни Поттер, дежуривший сегодня в восьмом участке, вломится к ним садик с настурциями, спасая старую леди от платья, сгоревшего в бочке. — Выпьете с нами по пинте пива, миссис Хенли? — серьезно спросила Лиза, и Бекки расхохоталась до боли в челюсти.

***

Она сидела, напряжённо выпрямившись, в самом центре вагона, прекрасно обозревая длинный проход между деревянными сиденьями третьего класса. Волнение застряло в горле жёстким комком, но она старалась ничем себя не выдать. Поезд в Ризембург забился до отказа фермерами, коммивояжёрами в стоптанных башмаках и бродячими проповедниками. В багажных вагонах что-то без остановки хрюкало, блеяло и кукарекало. Вагон под номером четыре был почти заполнен, когда лейтенант Хоукай показала билет кондуктору и прошла внутрь. На соседних местах расположились две молодые медсестры в накрахмаленных белоснежных шапочках и одинаковых розовых кофтах с вышитыми фамилиями на груди. Они сидели, сложив руки, и перешептывались, рассматривая лейтенантскую форму Хоукай, её потёртый портфель с документами. Лиза пыталась не думать, почему свободное место напротив пустовало. Поезд тронулся с места и начал неторопливое движение. Раздался долгий паровозный гудок, заглушивший гвалт станции, и вагоны задребезжали в едином ритмичном ускорении, за окном поплыли ажурные металлические конструкции центрального вокзала Ист-Сити. Лиза посмотрела на незанятое место впереди и мысленно застонала. Одновременно она умудрилась испытать раздражение, отчаяние, ярость, апатию и дело дошло до странного веселья над собой. Она так увлеклась, что не заметила, как шушуканье медсестёр прекратилось. Лиза повернула голову: чёрная армейская шинель опустилась на вешалку и сам подполковник прошёл мимо, задевая её колени длинными полами парадного офицерского мундира. Он уселся на свободное место, распространяя вокруг ленивую уверенность и тонкий запах нового сандалового одеколона. — Подполковник, сэр, — поприветствовала Лиза кивком головы. — Лейтенант, — небрежно ответил он и, заметив смущенных медсестёр напротив, с широкой улыбкой добавил: — Доброе утро, леди. Девушки кивнули и разрумянились. Младший лейтенант Хоукай отвернулась к окну. Поезд плавно набирал ход, убаюкивая скрытой пульсацией парового двигателя, перерастающей в мощный гул, негромкий, но постоянный и усыпляющий. Лучи мягкого апельсинового цвета нагревали стекло, по мере того, как пылающий солнечный диск поднимался всё выше над горизонтом. Слишком сонное и тёплое утро. Глаза слипались. Она почувствовала пот, текущий по вискам. Камуфляжные мазки глины потрескались на щеках, и сухая трава, привязанная к каске, щекотала щёки. Маскировка на местности. В пяти шагах от неё лежала курсант Дженни Макдоннелл, изображая кочку с колючим кустарником. Ботинки капитана Гаррисона с защитными берцами прошли в нескольких дюймах от лица Хоукай, и она сильнее вжалась в протухший ил лесной лужи. Капитан, покачиваясь на пятках, дошёл до кочки Дженни и достал бинокль. Рядом с правым ухом Лизы гудел слепень, её по шею заливало мутной жижей, но она наблюдала, как Ветчина забирается на нижнюю часть спины Дженни и смотрит в бинокль. Курсант Макдоннелл не шелохнулась, клочья дёрна, поросшего кудрявой травой, податливо прогибались под ногами капитана. Определенно, он стоял на заднице самой красивой девчонки всех четырёх отделений. Почему Ребекка этого не видит? — Ой, мамочки, я больше не выдержу, сэр, — взмолилась Дженни ожившей кочкой. Гаррисон подпрыгнул как пугливый жеребёнок. Бинокль по дуге полетел в сторону. Лиза засмеялась, отплевываясь от тухлой воды. Дженни поднялась на ноги, ветки и трава мантией потянулись за ней. Она отдала честь и щелкнула каблуками. Гаррисон покраснел яркими пятнами, напоминая кусок байонской ветчины в витрине мясной лавки. Лиза сморгнула, сон продолжался. После короткой ночи всегда наступало утро. Хоукай сидела в полудрёме с дымящейся чашкой, когда Дженни сползла с огневой точки и распласталась прямо перед ней. Она была смертельно бледна, её глаза вращались как у фарфорового болванчика. Дженни согнулась пополам и запричитала: — Мамочки, я его убила, человека убила. Человека… А потом она перевалилась за мешок с песком и стала содрогаться то ли в истерике, то ли в рвотных спазмах. Ее стошнило прямо у ног Хоукай всеми шестью конфетами, подаренными перед караулом каким-то солдатом из пехоты. Лиза молча глотала ужасный кофе. Она убила своего первого человека вчера, ничего не зная о нём: ни имени, ни жизни, ни судьбы. Он был противником, которого приказано уничтожить. Когда человек становится противником, неприятелем, позиционным врагом, он перестаёт быть человеком? В Академии всё было понятно: фанерные щиты с мишенью не похожи на людей, но здесь она долго корчилась за своей палаткой, словно хотела выплюнуть вместе с желчью и остатками тушеных бобов каждую мысль о лице и судьбе неизвестного ишварита. У него было грубое и простое лицо фермера с всклокоченными белыми волосами. Потом тошнота прошла, она была уверена, что привыкнет. Воздух становился густым и неподвижным. В ноябре ещё стояла жара и раскалённый песок сиял на много миль вокруг. Дженни лежала в неглубокой яме. Её кукольное лицо с идеальными чертами было скрыто брезентом с пятнами почерневшей крови. Раздробленная кисть правой руки вывалилась из тесёмок мешка для трупов, и Хоукай заметила тонкое обручальное кольцо на пальце. Она так никогда не узнала о муже Дженни. Сержант Романо ругался, перекрикивая очередной артиллерийский удар, и по его команде мешок с телом Дженни засыпали песком, здесь всех засыпали песком, перемешанным с известью. Хоукай закричала, когда песок стал забивать уши, рот, нос и проснулась. — Добро пожаловать назад, лейтенант. Голос подполковника Мустанга звучал колоколом в пустом вагоне. Солнце давно достигло зенита: длинные тени начали расползаться от пирамидальных тополей на полустанках и телеграфных столбов с плоскими макушками. Вокруг всё было зелено, особенно яркий изумрудный оттенок восточных пастбищ, но глаза лейтенанта Хоукай ещё ослеплял белый песок. По виску скатилась капля пота. Она скорее почувствовала, чем увидела протянутую руку подполковника со знакомой фляжкой в кожаном чехле. Лиза с жадностью отпила. Холодным чаем с лимоном подполковник обычно лечил похмелье. Её глаза окончательно открылись. Во рту остался металлический привкус и горечь лимона. Она встретилась взглядом с подполковником Мустангом. Он сидел на своём месте, откинувшись на деревянную спинку и пристально наблюдал за ней. Ничего больше по его лицу понять было нельзя. — Благодарю вас, сэр, — начала она, чувствуя, как сильно затекла шея. — И прошу прощения. — О, не стоит, лейтенант, я был в очаровательной компании до самого Хэлстона. Ты знала, там построили новый военный госпиталь для ветеранов Ишвара? Он подбрасывал крышку офицерской фляжки из матового алюминия. Блуждающий взгляд подполковника по-прежнему ничего не выражал, и в Лизе шевельнулось глухое раздражение. В тамбуре хлопала раздвижная дверь, оттуда доносилось похрапывание кондуктора. Должно быть, был уже вечер. Сколько она проспала? Подполковник Мустанг щёлкнул серебряными часами и посмотрел в окно. Стада овец перебирались по зелёным холмам между ручьями и пастушьими домиками. Живописное разнотравье омывало каменные изгороди, делившие пространство на причудливые растянутые прямоугольники. На горизонте можно было различить горную гряду, тянущуюся в синеватой дымке с самого севера. Горы останавливали потоки ветра и дождевые тучи, поэтому, если двигаться дальше на восток, климат становился всё суше и контрастнее. А дальше начинались белые пески Святой земли. Подполковник, наконец, заметил, что Хоукай возвращает ему фляжку. Она злилась, потому что, возможно, заснула с открытым ртом или стонала от кошмара, пока он развлекал разговорами глупых хэлстонских медсестёр, но приходилось изображать безмятежность и спокойствие, как у перистых облаков, мелькающих за окном. Повозившись с ремнями и чехлом, подполковник Мустанг беспечно потянулся, расправляя плечи и вытягивая затёкшие ноги. Лиза молча изучала резиновый пол под собственными туфлями. Она проклинала формальности для военной вербовки: парадный вариант женской формы армии Аместриса включал в себя обязательную юбку. — Напомни суть нашего дела, лейтенант, — лениво приказал подполковник и прикрыл глаза. Лиза зашелестела бумагами в папке и доложила: — Братья Элрики, сэр. Эдвард и Альфонс. По многочисленным свидетельствам очевидцев одаренные алхимики, сведений о семейном положении — нет, сведений о местонахождении во время Ишварской кампании — нет, фотографий (она снова проверила тощую папку) — нет. — То есть, мы трясемся в поезде шесть часов из-за кота в мешке? — Я всецело доверяю вашему чутью, — ответила лейтенант бесстрастно, заметив, как его глаза вспыхнули от её дерзости, — сэр. — Когда-нибудь тебе будет запрещено так меня называть, — вздохнул подполковник. Это была намеренная передача. Подсечка. Он проверял границы, разбомблённые демаркационные линии, и Лиза моментально забыла о перистых облаках на небе. Его низкий голос едва не заставил подпрыгнуть и сбежать в другой вагон. Но бегства явно не достаточно, чтобы рассеять изматывающий морок последних месяцев. Безрассудная близость не исчезнет, как причудливый сон, слишком реальный, чтобы хранить его в памяти. Она боялась рискованных объяснений, опасного разговора у красных флажков на линии огня. У неё незаконная связь со старшим офицером, с линейным начальником её отделения. Это она допустила. Она в полной заднице, чтобы не говорила Крис Мустанг тем ранним субботним утром. Это младший лейтенант Хоукай никак не могла взять себя в руки и сесть в стоящий под парами поезд на безлюдном столичном вокзале. Она ждала, что в последнюю минуту кто-то её остановит, вернёт, как в одном из многосерийных радиоспектаклей Ребекки. Её личная жизнь превратилась в мыльную оперу. Когда она вообще получила право на личную жизнь? — Я принимаю капитуляцию только на своих условиях, лейтенант, — подполковник Мустанг пустил в ход свой проклятый, мурлыкающий баритон, которым привык очаровывать штабных секретарш и телефонисток Груммана. — Это не капитуляция. Сэр. — О, да. Это она и есть, — прищурившись, он не спускал с неё глаз. В голове взвыла тревожная сирена, кто-то смелый и опасный совершал побег из тюрьмы, в которой она была и узником, и надзирателем. Если бы она сейчас вела машину, то выкрутила бы руль к встречной полосе. Мустанг опустил взгляд на плотно сжатые губы лейтенанта Хоукай и улыбнулся так, что у неё скрутило живот: — Лиза. — Младший лейтенант Хоукай, — в ярости подскочила она и, к своему удивлению, подалась вперёд, приблизившись так близко, что едва не упала в его руки. Непривычный запах нового одеколона заставил её замереть и мгновенно вернуться на место. Она смяла папку. — Не думала, что придётся напоминать о нашей цели. О работе, которую предстоит сделать. О моей вине, которую невозможно искупить до конца. Это не только твоя цель и твоя карьера. Речь идёт о моём выборе, не заставляй меня считать тебя большим эгоистом, чем ты есть на самом деле. Я никогда не буду рисковать всем из-за возможности трахаться с тобой в выходные. В вагоне повисла ледяная тишина. Слова звенели, кристаллизуясь иголками в разряженном воздухе. Лиза не могла дышать. Будто за ворот хлынул снег. Она выпрямилась, ожидая ответного удара. Но ничего не было. Поезд мерно покачивался, косые солнечные лучи скользили по деревянным сиденьям, полкам для багажа и унылым стенам с рекламными плакатами. Неважные декорации для мыльной оперы, в которой ты решилась заморозить собственное живое сердце. Как это обычно называлось? Жертвоприношение? Равноценный обмен? В голове продолжал стоять звон, словно колючий иней рассыпался вокруг невидимым стеклом. — Так вот что ты об этом думаешь, — тихо сказал Рой Мустанг, и в его голосе не было гнева, только усталость и почти религиозное смирение. Он продолжал внимательно смотреть на неё, и этот взгляд принадлежал мальчишке из её детства. Единственному товарищу и её тайной опоре, которая так долго не позволяла ей сломаться. Теперь она знала, как выглядит его лицо, если разбить ему сердце. — Младший лейтенант Хоукай, — спокойно начал подполковник, глядя прямо в её глаза. Он мог быть самым худшим и самым лучшим человеком в её жизни, самой жестокой болью и самой чистой радостью. — Мне важно, чтобы ты никогда не забывала. Я твой старший офицер, нет и не было твоей вины. Вся вина, что бы ни случилось, только на мне. Колёса эхом стучали в висках, и она была готова закричать. Она любила его так сильно, что могла бы прямо сейчас шагнуть под поезд по первому его слову. Она всегда была готова спасать его, защищать даже от самого себя. Он был рядом, на расстоянии вытянутой руки, но с каждой секундой между ними вырастала пропасть, чёрная, как старое пепелище. Её голос охрип и не слушался. — Это не так, ты сделал меня своей совестью. — Я идиот. — Кажется, это называется равноценным обменом. — Ерунда. Твоя спина стоит намного дороже моей шкуры. Поезд влетел на мост через ущелье, опоры проносились мимо как прутья гигантской клетки. Я слишком уважаю тебя… Я слишком ценю тебя… Я слишком знаю тебя… Я так давно не помню себя без тебя… Все эти слова остались на губах, они всегда испарялись, как капли воды над пламенем. Поезд стрелой мчался по мосту, вздрагивая и покачиваясь. Железная дорога заложила крутой поворот, и солнечный свет брызнул Лизе в глаза, скользнул по кителю и спрятался в аксельбантах. — Кажется, ты присоединилась к армии, лейтенант, чтобы однажды увидеть, как меня выбросят на обочину в кучу мусора? От старой шутки что-то внутри дрогнуло, плечи качнулись вперёд, следуя за движением поезда. Она подняла на него глаза, блестящие от не пролитых слёз. Привычная маска никак не хотела возвращаться: — Мне нечем опровергнуть ваше заявление, сэр. Поезд оглушительно загудел, замедляясь, они прибывали в Ризембург, в сердце изумрудных холмов и пастбищ. Начиналась суета, кондуктор хлопал дверьми под протяжное гудение и фырканье паровоза. Клубы пара вились вдоль всей длины состава, как белый шлейф великанши. — И всё-таки мы оказались здесь, лейтенант. Она обернулась на его голос, снимая шинели и извлекая багаж с полки. И на одну секунду её лицо превратилось в лицо той самой девчонки. Маленькая дочь алхимика с печальными и серьезными глазами. Теперь он знал, как она выглядит, если разобьёт своё сердце. Ризембург стал конечной остановкой, и это была настоящая дыра, как бы ни хвалил майор Хьюз сельскую идиллию востока.