Глава 3. Корчма "Золотой клык"
5 сентября 2020 г., 18:09
На протяжении всего августа майор Гринвуд добросовестно исполнял роль преданного семьянина и патриота: катал нас на шхуне по заливу, собирал ежевику, строил скворечники, a по вечерам сам разжигал камин, наполнял наши рюмки бренди и рассказывал о славных подвигах своих сослуживцев. Он будто выплачивал долги перед своей законной семьёй, чем натолкнул меня на мысль, что не отказался от затеи отправиться на тот свет.
Кэтрин больше не упоминала его падение за борт. Какое-то время мне казалось, что разговор у неё в спальне – плод моего воображения. Быть может, у меня действительно случился лёгкий солнечный удар в тот день, когда мы отвезли вещи сиротам. Так хотелось в это верить...
Увы, поведение отца говорило об обратном. И столь несвойственное ему радушие заставлялo меня содрагаться.
За несколько дней до моего отъезда в Белфаст, майор устроил прощальный пикник для соседских мальчишек. Они рассы́пались по поляне за нашим домом: нарядные, сконфуженные. В беседке гудел маленький военный оркестр.
— Благодарю каждого из вас, — сказал майор, поднимая рюмку, — за то, что вы сделали детство Питера таким красочным и весёлым, за то, что помогли укрепить в нём понятия верности и чести.
Солнце светило отцу в глаза, и он не видел недоумения на лицах гостей; мальчишки не понимали толком за что их благодарили, зачем их вообще позвали. Конечно, они радовались бутербродам с ветчиной и сахарному бисквиту, но пафосный тост майора Гринвуда явно сбивал с толку. Ведь у меня вечно не хватало духу сказать отцу, что меня приглашали лишь на стоячие и сидячие роли. А он таким образом старался убедить себя, что у его наследника было обычное детство в кругу других офицерских сыновей.
К счастью, этот фарс быстро закончился – в Ольстере подобные развлечения не растягиваются дольше нужного: закуска быстро исчезла с подносов, музыканты убрали инструменты в деревянный фургон, а гости разбрелись, весьма прохладно попрощавшись.
В тот вечер матушка поцеловала меня и нацепила на шею какой-то «сатанинский» амулет – медаль, выточенную из бивня слона, которая когда-то принадлежала мудрецу из Бомбея. Один чудак, которого матушка называла своим духовным наставником, привёз эту безделушку из Индии.
— Этот талисман укрепит твою мужскую силу, — сказала она. — Индия — страна великих любовников. У них есть священные трактаты об искусстве обольщения. Когда-нибудь я дам тебе их почитать.
Не желая огорчать матушку, я умолчал о том что же успел найти и прочитать эти трактаты. «Кама Сутра» хранилaсь рядом с романом Шордерло Лакло «Опасные связи», который я тоже прочитал. В целом я чувствовал себя достаточно подготовленным к любовным подвигам и не считал, что амулет мне понадобится.
Было решено, что мистер Вейлан сам доставит меня в Белфаст на новом автомобиле. Отцa не смущало, что местные дороги не предназначены для подобного способа передвижения, и что раздобыть топливо тут весьма непросто.
— Всего каких-то пятьдесят миль, — сказал он. — От Парижа до Вены — восемьсот. Это не устрашило Анри Фурнье. Вот и вы как-нибудь доберётесь.
С этими словами, отец протянул руку, чтобы потрепать меня по макушке, но промахнулся и отвесил косой подзатыльник, от которого я не успел увернуться. Сцена вышла настолько комичной, что мы оба рассмеялись, хотя смех отца быстро перешёл в хриплый стон.
— Постараюсь не опозорить фамилию, господин майор, — сказал я на прощание.
***
Через несколько минут я уже покачивался на кожаном сидении рядом с учителем. Позади меня лежали чемоданы с одеждой и книгами. Путь начался вдоль побережья. По левую сторону мелькали черепичные крыши антримских посёлков. Мы миновали Кушендалл, где, согласно преданию, находилась могила Ошина, — кельтского поэта и воина. Я не возражал остановиться в этой исторической деревеньке, чтобы размять ноги да посмотреть достопримечательности, но мистер Вейлан счёл это пустой тратой времени. То же самое случилось в живописной гавани Карнлоу. Мне хотелось хотя бы снаружи увидеть гостиницу, построенную маркизой Лондондерри полвека назад, но вредный старик крепче сжал руль и проехал мимо. Но в Ларне нам всё же пришлось остановиться, чтобы заправить автомобиль и перекусить. Желая отомстить учителю за сорванную экскурсию, я нарочно чавкал за столом и облизывал пальцы, — пусть ему будет стыдно за меня, пусть люди думают, что мальчишка воспитан волками. Увы, клиентура портового трактира состояла из матросов и рыбаков, которым, оказалось, наплевать на мои манеры. Один раз мистер Вейлан сказал: — Не подавись, Питер. В этой рыбе одни кости. Я обещал майору доставить тебя в сохранности. Когда мы покинули Ларн, уже смеркалось. До Белфаста оставалось меньше двадцати миль. Извилистая дорога уводила нас в глубь лощины, и по мере отдаления от населённого пункта мне начало казаться, что двигатель Морса звучит не как прежде. Старик тоже это заметил, потому что несколько раз хмыкнул и дёрнул себя за бороду. — Видно, новое топливо пришлось Морсу не по вкусу, — заметил я небрежно. — Молчи Христа ради. Должно быть, мистер Вейлан очень нервничал, раз нарушил заповедь не употреблять имя спасителя всуе. — От того, что я замолчу, он не станет работать исправнее. Надо было заночевать в Ларне, дать мотору остыть. Автомобиль издал сиплый звук, похожий на тот, который издаёт человек, умирающий от удушья, дёрнулся несколько раз и замер. Нас угораздило застрять в самом живописном месте: по обе стороны от нас возвышались холмы, точно обтянутые зелёным бархатом. Учитель продолжал сжимать руль, глядя вперёд. — Говорил я господину майору, что бричка надёжнее, — сказал он наконец. — Ехали бы медленно, да верно. А эта телега с мотором — одно баловство. — Это знак свыше, — я откинулся на спинку сиденья и поднял глаза к небу, которое уже затягивали тучи. — Бог не хочет, чтобы я ехал в Белфаст. Там одни искушения... девки ряженые. Ну, суфражистки. — Где ты таких слов набрался? — От матушки. Её подруга, Элиза Дарвелл — из тех самых. Прошлый раз пришла в гости в мужской одежде. Говорят, будто у неё вместо ног — копыта. Вот почему она не снимает сапоги. Я уже говорил, что у мистера Вейлана отсутствовало чувство юмора, и он принимал мои издёвки за чистую монету? — Тьфу, срам экий! — Едва ли! Невинные светские сплетни. Плохо я молился за матушку. — Что делать будем? — буркнул учитель, меняя тему разговора. — Вызывать механика из Парижа, не иначе. Ведь этот тарантас во Франции свинтили, не где-нибудь. А крышу забыли. Впрочем, вам не нужен никакой «месье» — вы всё лето читали иструкцию. Первая слеза непогоды капнула мне на нос. — Вот что, — сказал учитель, шмыгнув. — Кажется, позади в полумиле отсюда корчма. Переждёшь грозу там. Не хватало, чтобы ты простудился да дух испустил. Как я потом посмотрю в глаза твоему отцу? — А как же вы, учитель? — А я своё отжил. Мне не грозит стать светилом журналистики. Ступай. Ты мне только мешать будешь. Как мне орудовать в темноте? Мне ничуть не улыбалось стоять под дождём, слушая старческoе бормотание, поэтому я запахнул куртку и захромал к корчме. В кармане у меня нашлось несколько шиллингов, на которые я мог неплохо выпить. После солёной рыбы в Ларне меня мучила жажда, и кружка холодного, пенящегося пива уже больше часа владела моими помыслами. Мне сразу понравилось название корчмы — «золотой клык». Понятно, что за этими обмазанными глиной стенами таился иной мир, от которого меня так ревностно ограждал учитель. Приглушённый красноватый свет в окнах манил. Стоило переступить порог, как меня обволок волшебный запах копчёного мяса и табака. И это совсем не тот табак, который курил мой отец. Будто невидимые тёплые руки обняли меня за шею. Ради одного этого стоило покинуть родительский дом. Из глубины корчмы лилась ранее неведомая мне музыка: размеренные барабанные удары чередовались с резкими стонами волынки. Моим глазам предстала волчья стая. Это были самые настоящие волки в человечьем облике: у всех дикие лица, горящие глаза, каких я не видел в Балликасле. В эту минуту я пожалел, что не у меня не оказалось фотоаппарата, — такие колоритные физиономии, должно быть, были у пиратов и разбойников Роберта Стивенсона, романами которого я упивался втайне от учителя. Нетрудно догадаться, что старик не одобрял и приключенческий жанр. На небольшом возвышении стоял вожак и выл глубоким, чуть хриплым голосом. Чёрт подери, это самая прекрасная мелодия, которая когда-либо достигала моих ушей! В ней переплетались печаль и дерзость, жажда мести и некое вселенское милосердие. Человек пел на гэльском, на том самом басурманском языке, который так презирал мистер Вейлан. Даже не понимая слов, я догадывался, о чём песня. Как и о том, что поющий являлся вожаком, — я сразу понял. Я бы сам с радостью пошёл за таким, как он, хоть на баррикады, хоть в траншеи. На вид ему за тридцать; между широкими смоляными бровями намечались морщины. Я слыхал рассказы про смуглых, крючконосых людей, живущих на юге Ирландии. Мистер Вейлан как-то упомянул их во время урока истории: якобы, в их жилах текла кровь матросов испанской Армады, потерпевшей поражение в конце шестнадцатого века. Иберийская кровь покрепче кельтской и даёт о себе знать через много поколений. И вот, я, наконец, увидел собственными глазами представителя этой загадочной породы. Значит, такие люди на самом деле существовали. Но что этот человек делал в Ольстере среди бледных и сероглазых? Пока я упивался представлением, моя слабая нога «заснула», — когда попытался шагнуть вперёд, подвела, и я с грохотом растянулся посреди корчмы. Музыканты продолжали играть, но волки, почувствовав присутствие чужака, притихли и окружили меня. — Ишь, какой барчук, — рыкнул один из них, принюхиваясь. — Гладкий, сливками отпоенный. — Не просто барчук — офицерский сын, — уточнил я, поднимаясь. — Мой отец — майор Эндрю Гринвуд, герой южноафриканской войны. — Только подумать! — воскликнул вожак, спрыгивая с возвышения. — Господа офицеры — мои любимые люди. Ем их на завтрак, под вустерским соусом. А ты, малыш, увидел и услышал лишнее. Тебе по-хорошему надо выколоть глаза, отрезать уши, а заодно и вырвать язык, чтобы не разболтал наши тайны. Ты, небось, давно тут торчишь? Я воспринял его слова не как серьёзную угрозу, а, скорее, как приглашение подурачиться. — Вот ещё! — фыркнул я в лицо вожаку. — Нужны мне ваши тайны. У меня своих полно. Мы с друзьями тоже играли и в разбойников, и шпионов. У нас свои секретные сигналы, рукопожатия, пароли. Вам такие и не снились. А матушка моя дьявола вызывает. Он к ней на чай ходит. — Значит, не боишься нас? Мне действительно не было страшно. Если бы соседские мальчишки, которые так редко включали меня в свои игры, узнали, что я говорил с настоящими бандитами,— обзавидовались бы. Они о таком приключении могли только мечтать. — А чего бояться? Сначала Южная Африка, потом Судан. Выжженная земля, горы трупов. Меня три раза в плен брали. Пытали. Дважды казнили. Питер Гринвуд просто так не сдаётся. — Тут я решил, что слова отца придутся как нельзя кстати и выпалил: — Да мне после увиденного сам ад не страшен! Наверное, я произвёл впечатление сумaсшедшего, потому что мой противник отмахнулся. — Ладно, барчук, сын офицерский. Вижу, храбрости тебе не занимать. Ты что в наших краях делаешь? — Учиться еду. В королевский университет. — Что-то тебя не туда занесло. — У меня карта есть! — Дай сюда. Я достал из-за пазухи атлас Ольстера. Чернявый бандит посмотрел на него, прищурившись, и расхохотался. — Что такого смешного? — спросил я хмуро. — Тот, кто всучил тебе эту бумажонку явно не хотел, чтобы ты добрался до места назначения. — Почему? — Эта карта — двадцатилетней давности. С тех пор тут половину дорог cтёрли с лица земли, половину деревень с землёй сравняли. Где ты её откопал? — Мой учитель преподавал по ней географию. — На свалку твоего учителя вместе с картой! — Зачем нa свалку? Мистер Вейлан хороший. — Знал я одного Вейлана: старик с козлиной бородкой, замахивался линейкой на детвору. Уж не тот ли самый? Повезло тебе, барчук. — Всё это не имеет значения, — сказал я со вздохом. — До Белфаста мы всё равно не доберёмся. У нас автомобиль сломался. Вожак тряхнул смоляной шевелюрой. — Откуда же вы, такие бедовые, берётесь? — Из Балликасла. — Это видно. Можешь ничего не говорить. Ну? Показывай свой тарантас. Иногда его просто нужно пнуть хорошенько. Он снял со стены фонарь и вышел за мной на двор. Его спутники остались в корчме. — Спасибо тебе, — тараторил я, едва поспевая за ним под проливным дождём. — Мне очень важно добраться до Белфаста к утру. Семестр начинается послезавтра, а мне ещё в общежитие устроиться. — У вас все такие болтуны в Балликасле? — Прости, я не хотел тебя отвлекать. У вас там какой-то праздник, верно? — Да, что-то вроде крещения. — Здорово! А ты знал, что квакеры не верят в крещение? Тебе когда-нибудь встречались квакеры? Я слышал, в Белфасте есть их община. У них даже не церкви, а дома для встреч. Они просто собираются и молчат. — Тебе туда нельзя, барчук — ты молчать не умеешь. — Ты только не подумай, что я подслушивал. Честно. Я гэльский не знаю. Ведь ты на гэльском пел? — Скоро вся страна на нём запоёт. Привыкай. — Красивый язык, хоть и мёртвый. Mне нравится. Зато родной язык порядком поднадоел. Всё английский, да английский. Даже французский не выучил. Тоска зелёная. Ну вот, мы и пришли. К тому времени ливень до такой степени размыл дорогу, что мы стояли по щиколотки в грязи. В нескольких шагах от нас, в темноте кряхтел мистер Вейлан. — Питер! — рявкнул он. — Я же велел тебе переждать грозу под крышей. — Не серчайте, сэр. Я тут человека привёл. Он поможет нам. — Как он нам поможет? Он инженер, механик? — Какая разница? Вы уже час тут возитесь, и всё без толку. Моему спутнику быстро надоели эти пререкания. — Отойди в сторону, старик, — сказал он, освещая фонарём корпус автомобиля. — Что мы имеем? Я так и знал. Красивый французский мусор. Я взглянул на него с изумлением. — Тебе известна марка Морс? — Как же? Я немало таких драндулетов угнал на своём веку. Думаешь, это трудно? Держи фонарь.***
Мистер Вейлан плюхнулся в лужу на обочине. Невзирая на всю набожность, этому человеку не было чуждо самолюбие. Кто любит признавать поражение? Дёргая тощими плечами, теребя промокшую бороду, он недоверчиво бурчал под нос, в то время как чернявый ирландец колдовал над автомобилем. — Что ты за мастера нашёл, Питер? Чего он там ковыряется? Сейчас добьёт машину — вовсе без колёс останемся. Сонный вздох вырвался из коробки, покрывающей двигатель. Морс возвращался к жизни. — Сработало! — крикнул я, подпрыгнув в луже. — Чудо! — Никакое не чудо, — ответил ирландец. — Чудо будет, если доедите до Белфаста. Я советую продать эту развалюху как можно скорее. Пусть красуется перед домом какого-нибудь банкира. А пока возвращайтесь в корчму. Там заночуете. На втором этаже свободная комната — хоть обсохнете. Мистер Вейлан продолжал со стонами покачиваться, сидя в луже. Я отвёл своего спасителя в сторону, чтобы урывки нашего разговора не долетели до ушей учителя. — Как зовут тебя? Моё имя тебе уже известно. — По-вашему меня зовут Эдуард. Не буду обременять твои уши гэльским произношением, как на свой лад меня называют мои люди. А для тебя я просто Эдуард. — А что за песню ты пел? — «Северная элегия». Сам написал, ещё будучи мальчишкой. А что, нравится? — Очень. — Ну и славно. Вот и пой её. Может, когда-нибудь понадоблюсь тебе. Вдруг опять драндулет. Ты тогда запой эту песню, и я приду на помощь. — Неужели? — Дай мне слово дворянина, что никому не расскажешь о том, что увидел сегодня в корчме. А я дам тебе слово разбойника, что не выколю тебе глаза. По рукам? Не раздумывая, я достал из кармана отцовские часы и отдал их новому знакомому. — Вот тебе, на память обо мне. Подарок офицерского сына.***
Я боялся, что мелодия вылетит у меня из головы и всеми силами пытался привязать её к памяти. Засыпая на хлипком топчане, я напевал её вполголоса. Разумеется, это не могло не вызвать подозрений у мистера Вейлана. — Что ты там мычишь на ночь глядя? На церковный гимн не похоже. — А может, это моё личное сочинение. — Не помню, чтобы за тобой водился музыкальный талант. — А вы многое обо мне не знаете. И лучше вам не знать. К счастью, наши пути скоро разойдутся. У вас не будет болеть голова из-за меня. Доставите в Белфаст и умоете руки. — До Белфаста надо ещё доехать. Ну и занесло нас... Ничего себе, местечко для ночлега. Это же анархисты, бунтари. Нарочно заманили нас сюда, чтобы глотки перерезать. — Не перережут, — ответил я, поправляя высушенную у огня куртку под головой. — Без разрешения Эдуарда. — Так вы уже подружились? Прекрасно! Не нравится мне это имя. Я ни одного порядочного Эдуарда не встречал. Все они волокиты и смутьяны. Кстати, который час? — Понятия не имею. — А кому майор подарил фамильные часы? — У меня их уже нет. — Как нет? — Видно, выпали из кармана в темноте.
