Северная элегия

      Белфаст встретил нас звоном тысячи молотков. Мне показалось, будто я попал в огромную музыкальную табакерку. В этом стремительно растущем городе, который я видел лишь на открытках, постоянно что-то возводилось: мосты, дворцы, текстильные заводы, верфи. Вот он, необработанный алмаз севера!       Я старался не глазеть по сторонам, чтобы во мне, паче чаяния, не опознали провинциала. Больше всего мне хотелось попасть на выставку собак. Элиза Дарвелл с таким восторгом описывала человеческие глаза ирландских сеттеров.       Мистер Вейлан был подозрительно молчалив. Он так и не отчитал меня за потерю отцовских часов. Даже не вздыхал и не качал головой. Вцепившись тощими руками в руль, учитель смотрел вперёд. Лавировать по улицам Белфаста на гоночном автомобиле — занятие не для слабонервных. Мимо нас ползли конные трамваи. По тротуарам струились муравьиные шеренги рабочих. Чтобы не раздавить одного из трудяг, учителю приходилось часто тормозить.       Университет располагался в южной части Белфаста, а мы въехали с северной, и нам пришлось пересечь весь город по диаметру.       Когда мы проезжали мимо ратуши, я успел краем глаза увидеть статую покойной Виктории, которую открыли всего лишь месяц назад. На пьедестале возвышалась мраморная королева, а у неё ног застыли бронзовые детишки и чернорабочие. Учитель благоговенно склонил голову. Он ничего не сказал, но я прочитал его мысли: «На кого ты нас покинула, государыня?»       Университетский квартал прилегал к королевскому. Миновав ботанический павильон и Фишервикскую пресвитерианскую церковь, мы выехали на дорогу Малоун—Роуд, где студенты снимали жильё. Отец позаботился о том, чтобы поселить меня как можно ближе к главному корпусу. Oн не хотел, чтобы я лишние сто ярдов волочил ногу по тротуару у всех на виду.       Мистер Вейлан аккуратно поставил автомобиль у входа в трёхэтажную постройку Георгианской эпохи.       — Ну вот, моё дело сделано, — сказал он чуть—слышно.       Соскользнув с сидения автомобиля, я вошёл в прохладный подъезд. Это было одной из тех зданий, в который трудно проникнуть незамеченным — каждый шаг, каждый вздох и шорох отзывались эхом по лестничной клетке.       У меня над головой раздался хриплый смешок, похожий на звериный рык.       — Грррин-вуд! Я тебя давно жду.       Я глянул вверх и увидел нахальную веснущатую физиономию под рыжим чубом, пропитанным бреолином. Этому малому был на вид лет двадцать. Мне сразу бросился в глаза его клетчатый сине-зелёный жилет, на фоне которого шея выглядела морковно-красной.       — О, меня ждали, — протянул я. — Как приятно.       Стремительно перепрыгнув через перила, парень протянул мне руку, обдавая меня запахом свежего табака и сандалового дерева.       — Имею честь представиться: Алан Свенсон, сын полковника Свенсона. Наши отцы служили вместе.       Надо же? Полковник ... А у меня отец всего лишь майор. Пожалуй, не стоило упоминать его ранг.       — Мы соседи по комнате?       — Почти что — у нас отдельные конурки напротив. Не хочу никого терзать своим храпом по ночам. Впрочем, я здесь мало провожу времени. Мне есть где ночевать. Я уже на третьем курсе. Твой отец попросил, чтобы тебя подселили поближе ко мне — чтобы я тебя поскорее испортил.       — Ещё посмотрим, кто кого испортит, — ответил я, заражаясь сарказмом конопатого.       Должен отдать себе должное: у меня был талант ловить тон собеседника и поддерживать разговор в том же ключе. Я сразу понял, что это человек изъясняется ленивыми насмешками. Раз уж судьба послала его мне в качестве соседа и наставника, надо было перенимать его мимику и говорить на его языке. Я вдруг почувствовал, как левый уголок рта сам потянулся к уху.       — Я уже боялся, ты не приедешь, Гринвуд, — сказал рыжий.       — Я сам этого боялся. Нам пришлось заночевать в дороге из-за грозы. Тарантас застрял в грязи у чёрта на куличках.       Алан вытянул шею и посмотрел сверху вниз на мистера Вейлана, который стоял во дворе, облокотившись о корус автомобиля.       — Слушай, чего это твой холоп стоит как вкопанный? — сказал он, не понижая голоса. — Прикажи ему тащить барахло на второй этаж.       И тут случилось нечто такое, чему я сам не мог найти объяснение. Cлегка повернул голову, я лениво бросил через плечо:       — Арчи! Не стой. Заноси мои вещи.       Что это было? Чужой голос, чужие слова. Мне даже не было стыдно, потому что это был не я. Это был новый приятель Алана Свенсона.       Худой старик в мятом пиджаке смиренно снял мой чемодан с сиденья и потащил его наверх.       — Однозначно, холоп у тебя воспитанный, — сказал Алан. — И прыткий для своих лет. Поверишь ли, у моего отца челядь совсем распустилась. Солдаты у него по струнке ходят, а слуги едва ноги волочат. Кофе к завтраку вечно холодный. Как такое может быть?       — Не знаю, — промычал я, всё ещё переваривая шок от собственного поступка. К счастью, Алан сменил тему разговора.       — В рeгби играешь?       — Нет ... Вернее, сейчас не играю. Пока нога заживает.       — Даже спросить боюсь. Где ты так пострадал?       — Стыдно вспоминать.       — А всё же?       — Напился со скуки и запрыгнул на необъезженную лошадь ... Без седла. Такая нелепица. Нарочно не придумаешь. Трещина в двух местах. Отец вызвал военного хирурга. Тот наложил шину и велел ходить на костылях. Конечно, я его не слушал.       — И сколько тебе ещё хромать?       — Чёрт его знает. Да всё это пустяки. Косо-криво, а заживёт. Нога — не шея. Алан сжал мне плечо, точно боевому товарищу.       — Мне нравится твой стоический настрой, Гринвуд. Сразу видно — офицерский сын. Вокруг нас одни хлюпики. Есть тут один кадр в конце коридора. Прищемил мизинец крышкой от пианино, так крику было на весь корпус, будто ему ногу ампутировали до бедра без хлороформа.       В эту минуту мимо нас, не поднимая глаз, скользнул мистер Вейлан. Его мятая одежда до сих пор источала запах корчмы, в которой мы провели ночь. Не знаю, расслышал ли он мои прощальные слова:       — Арчи, ты свободен.       Теперь он действительно был свободен — от самого неблагодарного ученика на свете.       Когда фырканье автомобиля затихло, Алан обнял меня за шею, лениво и фамильярно, как не обнимал ни один из соседских мальчишек, и повёл меня наверх в свою комнату. В ней царил доселе не мыслимый мне холостяцкий хаос, за который мне бы надрали уши дома. На полу валялись носки, ботинки, мятые тетради и пустые бутылки. А ведь хозяин этого свинарника вселился всего на несколько дней раньше меня.       — Чего тебе плеснуть, Гринвуд? — спросил он. — Надо же обмыть новую дружбу.       — Даже не знаю, — отетил я сонно, плюхнувшись в плетёное кресло. — Что у тебя есть?       — Да всё та же унылая классика — «Бушмиллс» и «Драмбуи».       — Давай «Драмбуи». Знаешь ли, это лирический тенор крепких напитков.       — Ну ты и загнул. Ничего себе сравнение.       — Это мой гувернёр так говорил. Когда «мусье» отведал этого шотландского поила, его мир перевернулся. Он больше не смотрел на свои бургунди. Все французы возвращаются из Великобритании пьяницами. Конечно, нам такое не грозит.       Через десять минут комната плыла. Я не успел позавтракать в корчме — мистер Вейлан не доверял их стряпне — а потому пил на пустой желудок. Представьте себе щуплого, семнадцатилетнего мальчишку чуть выше среднего роста, который опустошил четыре рюмки ликёра. Щёки мои вспыхнули на миг, а потом приятно онемели. Несколько раз шлёпнув себя по лицу, я не почувствовал покалывания. Эти новые ощущения меня так развеселили, что я затрясся от смеха.       — Гринвуд, с тобой всё в порядке? — спросил новый собутыльник. — У меня где-то сахарное печенье завалялось, если тебе закусить надо.       — Лучше не бывает, — ответил я, изо всех сил стараясь держаться так, будто полуденные возлияния являлись для меня привычным делом. — Спина затекла в дороге. И ещё Арчи водить не умеет. Тормозил на каждом шагу. У меня печёнка сто раз перевернулась. Дремучий старик!       — Не так уж он дремуч, если твой отец доверил ему тарантас. Починка для Морса стоит недёшево. Я уже говорил тебе: мне твой холоп нравится. Вообще, у твоего отца отменный вкус, что в автомобилях, что в слугах.       — Ты мне, Свенсон, лучше расскажи про выставку собак, — сказал я, увиливая от неприятной темы. — Стоит ходить или нет?       Этот невинный вопрос несколько смутил моего собеседника. Алан тряхнул головой, будто ему в лицо брызнули холодной водой.       — Какой-то нетерпеливый, Гринвуд. С корабля на бал ... Погоди деньги тратить на такое дело. Подцепишь заразу, будешь потом бегать по врачам весь семестр.       — Но у них глаза как у людей!       — Я понимаю, у тебя доброе сердце, но ...Старайся не очеловечевать проституток. Прими мой совет. Они сыграют на твоей жалости а потом подарят тебе такую гадость, что никакими мазями, никакими порошками не выведешь.       Тогда я не знал, что на студенческом жаргоне «выставкой собак» называли район красных фонарей. Когда до меня дошло, о чём говорил Алан, меня охватил очередной приступ смеха.       — Спасибо за предупреждение.       — На здоровье. Мне, как-никак, поручили тебя опекать. Если ты подцепишь сифилис, мне головы не сносить. Слушай, я придумал развлечение на выходные. В субботу пойдём на танцы к Фрэнку Биггеру.       — Что за зверь?       — Адвокатишко один, пионер гэльского возрождения.       — То есть, анархист? — изумился я.       — Не бойся, он мирный. Никакий военных замашек. Никакой политики. Одна сплошная фольклорщина. Представь себе, он свой дом называет «Ардри».       — А что это значит?       — Королевский трон, не много и не мало. Самый гостеприимный дом в Белфасте. Туда вполне можно ввалить без приглашения. Фрэнк — холостяк. Живёт во грехе со свой экономкой.       — Неплохо устроился.       — Детей нет. Голова не болит. Все деньги тратит на свои странные увлечения. На его приёмах рыскают девицы без корсетов, в народных костюмах. При свете дня они обычные мелкобуржуазные мышки — библиотекарши, учительницы, медицинские сестрички. А как придут к Биггеру — преображаются в кельтских богинь! И имена себе такие потешные придумывают: Морриган, Немона, Рианнон, Эмер. Их разогреть совсем нетрудно. Обязательно похвали их тарабарский язык. Скажи, какой он красивый и мелодичный. Они придут в такой восторг, что станцуют фигурную джигу. А костюмы у них без нижних юбок! Сразу видно, у кого кривые ноги и толстые ляжки.       — Врёшь ты всё! Не бывает так.       — Ей богу, не вру! Эх, деревенщина ты, Гринвуд. Не знаешь, как культурные люди развлекаются. Нынче клетка «ночного дозора» — писк моды. — Он провёл ладонью по своему жилету. — A дамочки на этих вечеринках все в возрасте от двадцати пяти до тридцати. Сказочный возраст.       — Чем же он сказочный?       — Неужели я должен отвечать на этот вопрос? Только не говори, что у тебя никогда не было зрелой женщины.       Я дёрнул плечами и хрюкнул в рюмку.       — Смотря, что считать зрелым возрастом ... В темноте не видны мелкие морщинки. Вон, у Бальзака всем героиням за тридцать.       Вас удивляет, что я и до Бальзака добрался? Каюсь, я не читал его романов, но слыxал, как матушка вслух отождествляла себя с виконтессой д’Эглемон, раскованной и свободной от условностей.       В целом, я был доволен своим ответом. Хвастаться надо сдержано, без лишних деталей. Похоже, мой искушённый собеседник поверил мне и решил не оставаться в долгу.       — У моей младшей сестры была няня, с которой мы неплохо подружились, — поведал он мне. — Я показал ей свои убогие музыкальные сочинения. Она сравнивала меня с Берлиозом.       — С кем?       — С Берлиозом. Французским композитором, балда. Ты мне про Бальзака, а я тебе про Берлиоза. У него тоже была рыжая шевелюра. Когда плод нашей дружбы стал слишком очевиден, её пришлось отпустить с миром.       Я поднял с пола свёрнутый шерстяной носок и запустил им в собеседника.       — Свенсон! Ты ... Боров!       — Не тревожься. Ей дали щедрые отступные. Полковник не бросит родного внука, пусть и внебрачного. Мы с отцом от души посмеялись. Он похлопал меня по плечу и сказал: «Теперь, сынок, ты достоин фамилии Свенсон».       На этот раз я расхохотался так, что съехал со стула на пол и некоторое время лежал, похрюкивая.