Северная элегия

      Так началась моя студенческая карьера, с первой капитальной попойки. На следующий день мне пришлось тащиться на лекции, невзирая на тошноту, ломоту в теле и сухость в горле. Меня частично утешало то, что я был не единственным студентом с красными, отёкшими глазами – однокурсники тоже на свой лад отпраздновали начало семестра. И, конечно же, присутствие Алана добавляло уверенности.       В целом, он очень серьёзно относился к роли моего наставика. В первый же день, он лично представил меня всем профессорам как будущее светило военного журнализма.       - Только подумайте, Гринвуда ждали в Оксфорде, - сказал он декану. - Но он в последнюю минуту передумал и приехал к нам. Вы бы видели его черновики! Он, такой тихоня, пишет в стол. Ему давно пора публиковаться.       У меня не хватало духу поправлять его, когда Алан преувеличивал некоторые факты моей биографии. Например, он говорил всем, что наши отцы - не просто сослуживцы, но и закадычные друзья, что мы с ним были знакомы с детских лет, а наши семьи часто отдыхали вместе. Он даже назвал несколько курортных мест, в которых я от роду не бывал. Однажды, во время разговора с деканом, он слегка пихнул меня в бок локтем и спросил:       - Помнишь, как мы ездили кататься на шхуне вокруг острова Мэн? Такой шторм поднялся! Но вы с отцом не струсили. Мы вернулись на берег с голыми мачтами!       Порой мне становилось неуютно от этих преувеличений и выдумок, но я успокаивал себя мыслью, что Алан делал это из лучших побуждений, чтобы выставить меня в самом выигрышном свете. Это была невинная игра, которая постепенно меня затянула. Я врос в этот новый, улучшенный образ, который создал для меня новый друг. Питер Гринвуд, сын полковника. Бесстрашный моряк. Чемпион по регби и верховой езде. Чёрт подери! Почему бы и нет? Самому себя хвалить неприлично. Один из самых верных способов настроить людей против себя. Другое дело, когда тебе поёт диферамбы товарищ. Тем более, у Алана это получалось так естественно, так искренне.       - Не отводи глаза, когда я знакомлю тебя с людьми, - процедил он мне в ухо однажды. – Иначе мы оба будет выглядеть нелепо. Не мешай мне выполнять ту работу, которую мне поручили. Я знаю, что делаю. Я здесь уже третий год. Моё слово кое-что значит.       И действительно, две недели после начала семестра меня вне очереди принял в класс один из профессоров, к которому невозможно было попасть годами. Многим студентам приходилось ждать до четвёртого курса. А тут у него чудом освободилось место, и меня в последнюю минуту зачислили, как исключение. Уверен, не обошлось без ходатайства Алана Свенсона. Я был самым младшим в группе и сидел в самом заднем ряду аудитории. Разумеется, мне пришлось напрячься, чтобы навёрстывать упущенное. Методика мистера Вейлана не подготовила меня к университетскому темпу.       - Ты теперь среди взрослых людей, - сказал Алан, - а одеваешься как двенадцатилетний. Тебе ещё матросской шапочки не хватало. Солидные люди так не одеваются.       Понимая, что Алан прав, я позволил ему переворошить содержимое чемодана, с которым приехал из Балликасла. Мой стыд был вполне оправдан. Я будто застрял в прошлом веке. Такие жилеты с высокой горловиной носили ещё при покойной государыне. Новый король ввёл в моду срелки на брюках и подвёрнутые штанины, а также жилеты с низкой горловиной. Откуда мне всё это было знать? Меня же здесь не было в июле, когда Эдуард Седьмой приехал в Белфаст на открытие статуи Виктории.       Я не готов был отдать привезенные из дома вещи старьевщику. Да и денег обновить гардероб у меня не было. К счастью, Алан, с присущим ему великодушием, одолжил мне несколько пиджаков на двух пугoвицах, шотландских свитеров и узких галстуков, которые можно было завязать виндзорским узлом.       В таком виде он отвёл меня на приём к адвокату Фрэнку Биггеру. Я наконец увидел знаменитый дом "Ардри" на Антримской дороге. Сочный плющ обвивал кирпичные стены трёхэтажной постройки. Дикий, неухоженный сад представлял собой миниатюрный заповедник для птиц и зверей. Хозяин этого участка, страстный натуралист, не позволял своему садовнику стричь траву и подрезать деревья, чтобы не повредить гнездо какой-нибудь пеночки.       Больше всего меня впечатлила библиотека, в которой насчитывалось больше восемнадцати тысяч книжек, журналов, писем, фотографий, эскизов и карт. Я решил подарить Биггеру для его коллекции старый атлас Ольстера, по которому учитель привёз меня в Белфаст.       Круг друзей Биггера можно было назвать "собирателями". Они занимались тем, что собирали осколки гэльской культуры, в надежде когда-нибудь восстановить сложный узор мозаики.       Среди гостей был молодой музыковед шотландских кровей по имени Фрэнсис МакПик, который всё свободное время ездил по фермам и деревням, записывал народные мотивы и обрабатывал их на свой лад. Биггер даже обещал помочь ему издать сборник ольстерских песен. Представьте, какое искушение я испытал напеть МакПику "Северную элегию", которую я проигрывал в голове каждый вечер. Но я не мог нарушить клятву, данную автору этой песни. Иногда мне казалось, что мелодия начинает меняться, ускользать в ином направлении, что моё воображение добавляет какие-то новые штрихи. "Северная Элегия" уже не принадлежала ирландскому разбойнику. В ней уже было что-то от Питера Гринвуда. Это уже была наша песня, наш пароль.       Мне не довелось увидеть танцующих тридцатилетних нимф в полупрозрачных туниках. Зато мне представили самую завидную невесту Белфаста - двадцатидвухлетнюю Флоренцию Хобсон, которая училась на архитектора в Лондоне. Её семья жила в тихом районе на улице Надежды. Oтец работал коммерсантом и часто отсутствовал, а мать увлекалась архиологией и ездила на раскопки по Антриму в сопровождении младших сыновей. У Флоренции были повадки породистого, холёного, непуганного котёнка, у которого миска всегда была полна молока. Она бегала на цыпочках по этажам, кружилась на месте, точно юла, ластилась к гостям, сладко зевала и потягивалась, выставляя напоказ гладкие, напудренные подмышки. Я сразу понял, что мисс Хобсон не принуждали в детстве вести себя "как леди".       Я также понял, что она не согласится стать дамой моего сердца. У офицерского сына не было шанса. Алан объяснил мне, что Хобсоны - квакеры, а потому пацифисты. Они свято верили, что все мировые конфликты можно решить молчаливой молитвой. Заслуги моего отца в Южной Африке не впечатлили бы Флоренцию. Её любимым развлечением было бегать по дикому саду "Ардри", играя в прятки с художниками и поэтами. Живописец Джек Морроу вытащил её из кучи осенних листьев и принялся умолять её посидеть смирно десять минут, чтобы он успел набросать её портрет, а она с визгом вырывалась из его объятий. Длинные ножки дрыгались под юбкой-колоколом. Тело моё отреагировало определённым образом на эту сцену; пришлось отвернуться и запахнуть полы длинного сюртука, который одолжил мне Алан. Мне было любопытно и досадно. Значит, вот как развлекается столичная интеллигенция. Ни одного армейского мундира в доме. Ни слова о военных маневрах. Вот, чего я был лишён в Балликасле. В доме отца - стук бильярдных шаров, маршевые песни, плотная табачная пелена. А в "Ардри", в оазисе гэльского возрождения, - народные частушки, чай с виски, пирог с сухофруктами и равенство полов, приводящее к тисканью и лобзанию. Если бы мой отец был профессором, если бы нас окружали писатели и художники, матушка не втянулась бы в колдовство. В нашу гостиную потянулсь бы девушки, которых бы я рисовал и ласкал.       - Не пускай слюни, Гринвуд, - рыкнул мне на ухо Алан. – У Флоренции не будет детей, вот увидишь.       - Откуда тебе известно?       - Мамаша Хобсон этого не допустит. Она распугивает всех женихов.       - Почему?       - Не хочет, чтобы её драгоценная доченька, звезда севера, лилия Ольстера, - или как там её называют братья Морроу - не стала домашней курицей. Недавно к ней сватался Давид Паркхилл, коллега, между прочим. Тоже пытается мостики строить. После беседы с потенциальной тёщей, бедолага сбежал в Австралию. Мамаша Хобсон считает, что муж архитектор угробит карьеру Флоренции. Супруги не должны работать в одной профессии.       - А как же циркачи-акробаты? Разве они не летают вместе под куполом?       - На то они и циркачи. Жизнь у них коротка. Падают и разбиваются, не успев друг другу опостылеть. А тебе, Гринвуд, ещё жить да жить. Не вздумай жениться на журналистке. Вы не будете звёздной парой. Вы друг друга затопчите.       На людях Алан был вежлив и радушен, чем завоёвывал расположение. Во время разговора он смотрел собеседнику в глаза, улыбался, кивал головой и всячески показывал свой неподдельный интерес. Но стоило ему отвернуться, как улыбка превращалась в ехидную ухмылку, a глаза закатывались.       - Как тяжело сдерживаться, - вздыхал он, опираясь на моё плечо. - Вокруг одни ханжи, идиоты и самодуры. Ноль самокритики. Ни капли чувства юмора. Сплошной пафос! Ты - единственный вменяемый человек, Гринвуд. Какое счастье, что мне подсунули тебя. С кем ещё я могу говорить начистоту?       С одной стороны, мне было лестно от того, что он откровенничал со мной, что я пользовался особым доверием. С другой стороны, в моё сердце изредка закрадывалось подозрение, что он и меня высмеивал за моей спиной. Быть может, у него был ещё какой-нибудь наперсник, с которым он обсуждал мои недостатки - а их хватало. Каждый раз я гнал эти мысли от себя. Нет, Алан не мог надо мной глумиться. Ведь он столько вложил в меня сил и времени. И если мне становилось порой душно от его братской опеки, то лишь потому, что я к ней не привык. Должно быть, так заведено в семьях, где несколько сыновей: старший дышит младшему в затылок, следит за каждым его шагом, бесцеременно шпыняет и одёргивает. Как единственному ребёнку, мне не приходилось ни под кого подстраиваться кроме учителя, а мистера Вейлана волновало лишь спасение моей души. Такие вещи как мода, образ, положение в обществе были для старика пустым звоном. Он мог двадцать лет носить один и тот же добротный сюртук, есть овсянку без масла на завтрак, хранить верность покойной жене и воспитывать одного и того же балбеса. Честность, надёжность и прямолийность - прекрасные качества. Однако, согласитесь, не на них держится мирской успех. Алан Свенсон стремительно заполнял пробелы в моём развитии.       - Если все эти люди так нелепы, почему ты с ними общаешься? - спросил я его однажды. - Если тот же самый Биггер "кривоногий чудак в килте", зачем ты ходишь к нему в гости? Не ради же одного пирога с сухофруктами.       - Чтобы развить наблюдательность, балда. Полезное качество для журналиста, знаешь ли. В чём, по-твоему, заключается твоя профессия?       - Подать людям правду.       - Этого не достаточно. Надо знать под каким соусом её подать. В чём прелесть фрацузской кухни? В соусе. Твой бывший гувернёр со мной согласился бы. Для этого надо знать предрассудки и слабости своих читателей. Пусть тебя все видят с хорошей стороны. А то, что ты про них думаешь на самом деле - им знать не обязательно. Даже самые смешные и глупые могут тебе пригодиться. Таковы правила игры.       Признаюсь, эта игра меня утомляла. У меня начались головные боли и спазмы в желудке. Каждый раз после общения с Аланом я заново испытывал те самые симптомы похмелья от нашей первой попойки. Мне стало трудно сосредоточиться на лекциях. Иногда так хотелось оторваться от него хоть на один день, не слышать его насмешек, не нюхать его одеколона, не чувствовать его тяжёлую, горячую руку на плече.