Северная элегия

      «Hе хочу, чтобы мы рассорились ...» Я понимал, что это не извинение. У меня не было иллюзий по поводу желания Алана измениться, стать добрее и терпимее. Для этого ему пришлось бы переломить себя пополам. Правда, на какое-то время он перестал тиранить и глумиться. Язвительные замечания по поводу внешности, материального положения и умственных способностей наших товарищей почти сошли на нет. Это была лишь временная оттепель. Догадываюсь, чего ему стоило сдерживать издевки. Можно ли заставить соловья не петь? Он даже разрешил мне одеться самостоятельно для первой очной встречи с мистером Армфилдом.       Я понятия не имел, что представляет из себя главный редактор. Алан мне ничего толком не сказал. Воображение рисовало мне сурового господина за сорок в твидовом жилете. Представьте моё изумление, когда я увидел перед собой худого, остроносого парня лет двадцати двух.       — У нас молодая газета, посвящённая старым ценностям — сказал он. — Наша задача — уберечь то, что на протяжении полувека созидала королева. Ясно?       — Предельно, — ответил я. — Название газеты говорит за себя. «Империя» ... это не «Свобода» и не «Республика», Боже упаси.       — Ну вот и славно. Нам нужны молодые журналисты, которые понесут нашу идеологию в университеты, в клубы, на предприятия. Наше поколение ленивое и впечатлительное. Весь этот лепет о национализме, о достоинстве маленьких народцев, о горькой доле рабочего класса! — Армфилд поморщился и закашял, будто у него последние слова застряли у него в горле. — Мы обязаны своими благами Виктории. Она предоставила своим подчинённым шанс устроить жизнь комфортнее. Если кто-то этим шансом не воспользовался ...       — Сам виноват! — выпалил я, вытянувшись, точно струна. — Надо меньше пить, больше работать. Каждый, кто чего-то хочет, кто чего-то стоит, успел урвать свой кусок. Остальные пусть дальше пускают сопли в стакан с виски.       Мой ответ понравился Армфилду. Тонкие, лиловые губы растянулись в улыбке.       — Hаш человек, Гринвуд. Свенсон очень хвалил вас. Чего удивительного? Ваши отцы сражались плечом к плечу. Он также сказал мне, что вы — частый гость в доме «Ардри». Последняя фраза прозвучала как обвинение.       — Частый гость? Громко сказано. Я там был всего лишь один раз. Меня Свенсон подговорил.       — Не надо оправдываться. Я вовсе не в упрёк. Фрэнк Биггер нам не угроза. Частушки и фигурные танцы — всё это мило и безибидно. Он — романтик и чудак, но не полный идиот. Прекрасно знает, что отделиться от королевства — политическое самоубийство для Ирландии.       — Даже так ...       — Далеко ли пятка убежит от ноги? — Улыбка исчезла с его лица, а тонкие ноздри дрогнули. — Я приветствую вашу дружбу с Биггером. Продолжайте ходить на его приёмы, заводить знакомства с его гостями и наблюдать за ними. Среди них есть любопытные кадры, которые настроены более радикально. Взять того же самого Булмера Хобсона, брата красотки Флоренции. Этот малый очень интересуется оружием. Даром, что квакер! Мне не очень нравился намёк Армфилда. Вообще-то я не рвался в шпионы.       — Что от меня требуется? — спросил я покорно.       — Ничего такого, что может вызвать подозрение. Танцуйте джигу, ешьте знаменитый фруктовый пирог, учите фразы на гэльском. Я сам в детстве любил сказки про Кухулина. У нас была прачка ирландка. Ох, уж какая охотница до всяких небылиц про фей и заколдованных лягушек, охраняющих клад. При этом у неё хватало ума благословлять королеву каждый день в молитвах. Сами подумайте. Если бы мой отец не сколотил состояние в колониях, мы ей столько не платили. На кого было бедной крестьянке положиться? Явно не на мужа-пьяницу. А простыни у нас были не из местного льна, а из египетского хлопка. Их стирать надо было с умом.       После первой беседы с редактором «Империи» я понял, почему он так отлично ладил с Аланом. Они говорили на одном языке. Я тоже умел говорить на их языке, как мне это ни претило.       Самую первую статью я написал про приемлимые формы национализма, ставя Фрэнка Биггера в пример. Я осветил его радушные сборища в «Ардри» как игры с переодеванием, не более.       Фольклорные кружки служат определённой цели. B какой-то мере они ослабляют политическое напряжение. Если человек напляшется всласть под волынку, ему уже не захочется лезть на баррикады.       Так в нескольких строках мне удалось обесценить работу деятелей гэльского возрождения, сравняв Дугласа Хайда и Яна МакНила с ярмарочными шутами.       Армфилд был в экстазе и тут же заказал вторую статью, на этот раз про приемлимые формы феминизма. Тут я кивнул в сторону Флоренции Хобсон и Элис Гилмартин, невесты Робби. Этих северных красавиц с лучистыми глазами и прозрачными ноготками не занимала участь менее удачливых сестёр в трущобах. Их свет не проливался за пределы буржуазного кокона, в котором они родились. Флоренция не могла вообразить, что есть люди, не умеющие отличить поздний готический стиль от стиля эпохи Тюдоров, а Элис не подозревала, что не все читают австрийских поэтов в оригинале. А тем временем в Дублине некая Мод Гонн агитировала женщин-рабочих сбиваться в союзы, устраивать забастовки и требовать достойную плату. Милая Элис, которая не могла пройти мимо бездомной собаки, сморщила свой точёный носик и назвала Мод Гонн задирой и хулиганкой.       — Делать ей нечего, — говорила Элис будущему свёкру. — Зачем Мод будоражит этих бедных людей? Зачем она внушает им эти бунтарские мысли? Если у неё есть лишние деньги и свободное время, почему бы ей не купить небольшой текстильный завод? Пусть нанимает этих женщин и платит им столько, сколько они попросят. Строит из себя борца за справедливость, а сама — бездельница.       Я был частично согласен с Элис и потому включил её цитату в статью.       Самые талантливые и амбициозные дочери империи, способное созидать и творить наравне с мужчинами, не должны посягать на естественно сложившуюся классовую иерархию.       Прочитав статью, Армфилд обнял меня с такой силой, что у меня хрустнули рёбра.       — Свенсон не ошибся, — сказал он. — У нас количество подписчиков выросло на десять процентов с тех пор как ты начал писать. Думаешь, это совпадение?       — Десять процентов ... Это разве много?       — За полтора месяца? Очень даже! Свенсон попал в яблочко, направив тебя к нам.       Это то, что люди нашего поколения должны слышать. Вот он, голос здравого смысла, в притивовес либеральной ереси!       Я всё ещё ёжился от похвалы. Слишком стремительно ко мне пришла слава. И мне даже не пришлось особо напрягаться для этого.       Всё же, счастье моё не было полным. Мои мысли возвращались к мистеру Вейлану. Интересно, читал ли он «Империю»? Если бы он раскрыл газету и увидел моё имя, поверил ли бы он своим глазам? Как резко и некрасиво мы с ним расстались. Какое-то время я рассчитывал, что новые знакомства и заботы заглушат голос совести, что мне просто будет некогда себя упрекать за то, как я обошёлся со своим учителем. Я ошибся! С каждым днём бремя раскаяния становилось тяжелее.       Я так и не записал адрес его сестры и понятия не имел где он поселился. Попробуйте найти человека в городе, где население триста пятьдесят тысяч! Ничего не оставалось кроме как начать обход всех кальвинистских и пресвитерианских церквей Белфаста. Каждому пастору я задавал один и тот же вопрос: «Нет ли у вас нового прихожанина по имени Арчибальд Вейлан? Ему лет шестьдесят на вид. Работал учителем. Высокий, худощавый, с бородой. Нет у вас такого?»       Пасторы пожимали плечами. Нет, не слыхали о таком. Зато несколько раз меня узнали. Уж не тот ли самый Питер Гринвуд, что пишет для «Империи»? Да, тот самый. Да, мистер Вейлан — мой учитель. Да, хорошо научил меня.       Когда я уже начал было отчаиваться, до меня дошли слухи о чудном старике, который развозил немощных соседей на французском гоночном автомобиле. Жил он во флигеле большого частного дома со своей сестрой, которая работала экономкой.       Я понял, что Бог меня простил. Оставалось добиться прощения учителя.       Закутавшись в длинное пальто — на носу было Рождество — я направился в новый жилой район Холиленд рядом с рекой Лаган. Удивительно, что всё это время мистер Вейлан находился не так далеко от меня, и мы ни разу не встретились. Здесь улицы назывались Палестинская, Иерусалимская, Дамаскская. Их так назвал сэр Роберт МакКоннелл, вдохновившись своей поездкой по священным землям.       В кармане у меня лежала маленькая коробка с шоколадом, перевязанная ленточкой — не мог же я появиться с пустыми руками.       Вот он, красный кирпичный особняк. Сердце моё забилось, когда я увидел у боковой двери тот самый дарёный Морс. Значит, мистер Вейлан был дома.       Я поднялся на крыльцо и робко потянул цепочку звонка. Медный колокольчик тонко всхлипнул. Обратно пути не было.       За закрытой дверью послышалось знакомое шарканье, за которым последовал возглас: «Амелия, не вставай. Ко мне ученик пришёл!»       Отлично! Значит, старик не умирал с голоду. Успел набрать себе частных уроков. В столице, поди, платят прилично.       Дверь распахнулась, и мне в лицо ударил запах сушёной клюквы — самого роскошного лакомства, который кальвинисты себе позволяли. Мистер Вейлан стоял на пороге в своём старом костюме, в котором я привык его видеть, и в котором, очевидно, ему суждено было лечь в гроб.       — Юноша, вы ошиблись адресом.       Может, он меня действительно не узнал. Вполне возможно. Нижняя часть моего лица пряталась под стойчим воротником пальто.       — Это Питер, — воскликнул я, стягивая шарф с шеи. — Уже несколько недель вас ищу.       — Неужели.       — Честно. Позвольте мне слово сказать в своё оправдание.       — Зачем? Ты не на суде.       Ах, вот он как! Pешил меня помучать. Хотел, чтобы я повалялся у него в ногах.       Тут меня прорвало. Все сомнения, все внутренние конфликты, которые меня мучали несколько месяцев, вылились наружу бессвязным потоком.       — Вы меня теперь до конца жизни будете наказывать молчанкой? Думаете, меня не грызла совесть всё это время? Что мне было делать? Я никогда не попадал в такую ситуацию. Растерялся. Решил подыграть новому знакомому. А Свенсон мне друг, верю. Мой первый настоящий друг. От души пытается мне помочь. Я не виноват, что он принял вас за холопа. Не в обиду вам будет сказано, но вы могли купить себе новую одежду. Мистер Вейлан откинул седую голову и усмехнулся.       — Тоже мне оскорбление! Если твой друг, как ты его называешь, хотел меня унизить, ему не удалось. У такого господина, как майор Гринвуд, не стыдно и в холопах бегать. Холоп — так холоп. Любой честный труд богоугоден.       — Значит ... значит вы не обиделись?       — Ничуть. Все обиды от гордыни. А гордыня — грех.       Запыхавшийся, на грани слёз, я едва выжал из себя:       — Простите меня. Всё равно простите.       Этого было достаточно. Мистер Вейлан схватил меня за ухо и перетащил через порог. Видно, не хотел, чтобы я шмыгал носом на холоде. И вот я уже сидел за столом тесной, но светлой кухоньки и пил слабый чай без сахара.       — Зря ты принёс конфеты, — сказал учитель, поглаживая пальцем ленточку на коробке. — Сладкое разъедает не только зубы, но и силу воли.       Он ничуть не изменился! Такой же педантичный и занудный как и прежде.       — Отдайте тому, кто уже без зубов, — ответил я. — Рад, что тарантас ещё бегает.       — С Божьей помощью. По тихим улочкам ездить не страшно. Если мотор заглохнет, я знаю, как вернуть его к жизни. Стало быть, и старого пса можно научить новым штукам.       — Кстати, учитель, вы знаете, чем я занимался всё это время? Видели мои статьи в «Империи»?       — Как же? Видел.       Это всё? Признаюсь, я ожидал более живой реакции от учителя. Мог бы для хоть приличия сказать, что гордится мной. Тем более, что было чем гордиться. Ведь я в столице без малого четыре месяца, а уже, можно сказать, веду свою рубрику. Неужели я не заслужил большего, чем один сухой кивок? Пришлось напомнить себе, что его религия пресекала гордость и восторг во всех проявлениях.       — Алан Свенсон помог мне устроиться в газету. Не думайте, что это просто. Туда многие рвутся.       Почему-то я испытывал потребность оправдывать Алана, хоть мистер Вейлан на него не нападал.       — Главное, чтобы ты был честен с самим собой, — сказал учитель. — Ты искренне веришь, в то, что пишешь?       — Что за вопрос?       — Ты не обязан на него отвечать.       — Почему же? Охотно отвечу! В своих статьях я прославляю то, что меня учили прославлять. Армия, империя, союз! Никаких сюрпризов. Пусть женщины управляют заводами, но не суются в политику. Пусть старушка Ирландия существует в сказках и песнях, но не на карте. Ничего не упустил?       Мистер Вейлан смотрел на меня пристально.       — Я молился за тебя, Питер.       — Оно чувствуется.       — За матушку твою тоже молюсь. Она … уже месяц не встаёт с постели.       Чашка дрогнула у меня в руке.       — Что с ней? Она больна?       — В её возрасте это можно назвать болезнью.       — Да что вы со своими загадками! Что врачи говорят? У неё туберкулёз, сердце?       — После твоего отъезда она ... вновь сблизилась с майором. И теперь вот ... лежит. Ей ещё до пасхи лежать. Прачка Марта сообщила мне.       Вредный старик! Неужели не мог сразу сказать, что происходило с Кэтрин? Конечно, он не мог заставить себя произнести грязное слово «беременность». Его кальвинистский язык отсох бы от такой пошлятины. Надо было мне потрепать нервы намёками. Не сказать, что у меня с матерью были сердечные отношения, но я её по—своему любил, и за эти пару секунд успел здорово испугаться.       — Чего в этом такого дивного? — спросил я. — Не так уж она стара. Ей тридцать—семь лет, а не пятьдесят. Та самая Марта родила последнего ребёнка в сорок три.       — Марта — баба простая, крепкая. Не в пример твоей деликатной маменьке. Доктор Ховард качает головой да руками разводит. Его не шибко обрадовала новость, что миссис Гринвуд в таком почтенном возрасте решила подарить майору ещё одного наследника. Как было в прошлый раз? Тебя еле спасли.       «Если бы не этот полевой эскулап Ховард, я бы играл в регби не хуже других», — подумал я. «Держался бы он подальше от Кэтрин.»       — Всё в руках Божьих, — сказал я с ироничной усмешкой. — Не так ли пастор говорит? А вообще, негоже верующему человеку так тревожиться.       — Ты прав. Пусть мои страхи не оправдаются.       — Вы опять чего-то не договариваете, мистер Вейлан. Чего вы так боитесь? Что самое страшное, что может случиться? В худшем случае, второго наследника не будет.       Учитель, по своему обычаю, выдохнул нараспев.       — Как бы все эти её … увлечения не аукнулись.       Значит, он боялся, что Кэтрин родит какое-нибудь чудовище. Может, он думал, что ребёнок у неё под сердцем не от майора, а от сатаны?       Появление хозяйки спасло нас от продолжения абсурдной беседы. Амелия Кроули — так звали младшую сестру учителя — оказалась совершенно не такой, какой я её себе представлял. Мне рисовалась чопорная, зажатая дама в тёмной одежде без украшений, с жилистыми руками и отрешённым взглядом. Как я заблуждался! Моё воображение в очередной раз увело меня от истины. Mиссис Кроули была слишком смугла для северянки, слишком оживлённа для кальвинистки и слишком улыбчива для вдовы. Передвигалась она легко но немного лениво. Маленькие ножки в кожаных ботинках двигались точно в медленном вальсе. Она часто вздыхала, как брат, но без надрывa, а мечтательно, будто в мыслях уносилась в сказочный мир. Эти расслабленность и фривольность не вязалались с её положеним в обществе. От экономки требовалось быть исполнительной и расторопной. А миссис Кроули своими ужимками напоминала продавщицу шоколада.       — Вот он, майорский сын, — сказала она, игриво ущипнув меня за подбородок. — Спасибо, что не окончательно отбил у Арчи тягу к учительской работе.       Её фамильярность окончательно сбила меня с толку. Не верилось, что эти двое воспитывались в одной семье.       Амелия растворилась так же неожиданно, как появилась. Я воспользовался случаем попрощаться.       — Мне пора, — сказал я, снимая пальто со спинки стула. — Спасибо за чай.       Мистер Вейлан не стал уговаривать меня остаться. Молча подал мне шарф. Судя по выражению его лица, им овладели не слишком весёлые мысли.       Перед тем как выйти на улицу, я ещё раз окинул взглядом скромное жильё. Моё внимание привлёк рисунок, выполненный углём — единственное украшение на голой стене. С плотного желтоватого листа смотрел волк. Pабота меня впечатлила, потому что я знал, как трудно работать углём, чтобы фигура вылядела объёмной.       — Племянник нарисовал этого зверя, — сказал мистер Вейлан. — Наша фамилия означает «волк» в переводе.       Последнюю фразу учитель произнёс с некоторым замешательством, будто ему было стыдно от того, что он знал гэльское слово.       — Ваш племянник очень талантлив, — отметил я.       — Господь его не обидел, одарил сполна. Мальчишка не только рисовал, но и музыку сочинял.       — Что случилось? Он забросил свои увлечения?       — У него появились новые. Того юноши уже нет.       — Он умер?       — Что—то в этом роде.       Мне было до чёртиков любопытно, что же такого его племянник отчебучил, чтобы умереть в глазах семьи. Небось, женился на католичке, не иначе.