Северная элегия

      Я прекрасно понимал, что если Алан пронюхает про моё новое любовное увлечение, насмешкам не будет конца. Нетрудно было представить, какие словечки он употребит. «Гринвуд, провинциальный кролик, втюрился в бабу с топором!»       По дороге домой, когда мы уже стояли на палубе парома, он ненавязчиво спросил меня о том, какое впечатление произвело на меня семейство Прайс.       — Неплохие люди, — ответил я размыто, глядя в свинцовые волны под ногами. — Немного замкнутые. Нашли себе укромное место.        — Интересно, сколько бы ты там протянул, не свихнувшись?        — Балликаскл, знаешь ли, не сильно отличается.        — В Балликасле просто тоска, а там, где живут Прайсы — жуть. Этот холм — открытая могила. А сами они как ходячие трупы. Я имею в виду родителей и служанку. Молли ещё дрыгается, но эта могила уже засосала и её по пояс.       — Эх, Свенсон, тебе бы страшные сказки писать, а не статьи для газеты.        — Одно другому не мешает. Вот увидишь: Молли останется старой девой — если такой термин применим к солдафону в юбке. Над этой семьёй висит проклятие. Я знаю какое, но не скажу тебе. Может, капитан сам тебе признается в следующий раз. Кажется, ты уже надломил слёд.       — А когда мы поедем обратно? — спросил я, стараясь скрыть нетерпение.       — Сразу после праздников. Отвезём лекарство от боли. Капитан совсем скрючился. Сильно сдал за те пару месяцев, что мы не виделись. Военные эскулапы только руками разводят. Расправить сплющенные позвонки — это не оттяпать конечность. Отец предлагал ему съездить в Лондон к специалисту. Готов был за всё заплатить. Куда там! Капитан слышать не хочет. Хлюпает виски с морфином, и всё тут.       Иногда, Алан удивлял меня. Когда в его голосе проскальзывало искреннее сочувствие, это сбивало с толку. И сейчас он говорил без малейшей насмешки, будто ему и правда было жаль Эвана Прайса.       — О чём ты думаешь? — спросил он, заметив моё замешательство.       — О том, что у меня на левом башмаке прохудилась подошва. Благо, капитанша подарила мне пару шерстяных носков.       — Вот везунчик! Мне старушка Нора ничего не дарит. — Насмешливый тон вернулся к нему. — Никак, в тебе зятя узрела!       — Чур! Марианна Лидия меня при первой семейной ссоре зарубит. А я ещё толком прославиться не успел.       — А я вот думаю о праздничном столе, горячих ваннах и пуховых перинах, которые ждут нас в Лисберне. Гостевая комната занята. Будем делить постель. — Грузная веснущатая лапа вновь опустилась мне на плечо. — Что ты так напрягся, Гринвуд? Из-за статьи нервничаешь? Расслабься. Христос вот-вот родится.

***

      Добравшись до Белфаста, мы тут же сели на поезд в Лисберн, где жили родители Алана. Их особняк располагался в самом центре города недалеко от торговой площади. Из окна библиотеки на третьем этаже, был виден шпиль Лисбернского собора, который посещала семья Свенсонов. Приход славился прекрасным хором и умеренными взглядами духовенства.       Если вы не знали, Лисберн — колыбель ирландское льняной промышленности. Неудивительно, что матери Алана взбрегло в голову открыть текстильную фабрику. Когда я впервые перешагнул порог, я понял, почему полковник Свенсон был изначально против этой затеи — весь дом был задрапирован в клетчатую материю. Шторы, скатерть, обивка на диванах пестрили красками шотландского тартана. Представьте себе, что попали на горские игры!       Я был настолько очарован необычным декором, совершенно немыслимым для дома военного, что не заметил, как с меня сняли верхнюю одежду. Вышколенные слуги передвигались гладко и бесшумно. Хозяева, похоже, отсутствовали.       Мы поднялись на второй этаж в натопленнoe, выложеннoe мраморной плиткой помещение. Это была самая настоящая римская купальня! Вместо простой ванны, в которой свободно умещался один человек, был установлен огромный чан со ступеньками. Из чана поднимался ароматный пар. На махровых полотенцах лежали пучки сушёной лаванды. На деревянной тумбочке стоял поднос с сигарами, рюмками и ликёром.       — Я же тебе говорил, что челядь окончательно распоясалась, — сказал Алан. — Эти лоботрясы спички забыли. Знали ведь, что мы едем. У них было предостаточно времени подготовиться.       Он бесцеремонно сбросил одежду и плюхнулся в горячую воду. Я молча последовал его примеру, подавляя смущение. Мне было немного дико, предстать в таком виде перед однокурсником, хотя я и считал его другом. Всё таки, внешне я ему уступал. Алан был шире в плечах и более мускулист. На груди пробивалась рыжая щетина. А я в свои восемнадцать всё ещё выглядел подростком. К счастью, он не смотрел на меня. Запрокинув голову на край чана, он потягивал ликёр.       — Ты, верно, думаешь, что попал в сумасшедший дом? — сказал он. — У тебя ещё не случился эпилептический приступ от такого изобилия красок в гостиной? Я уже привык и почти не замечаю. Mать мстит отцу таким образом. Mедленно сводит его с ума. Он ненавидит клетку.       — Зато ты её обожаешь, — отметил я.       — Не сказать, что обожаю, но у меня есть свои причины. Это не просто дань моде, а как знак солидарности с матушкой.       — То есть, назло отцу?       — А как же? Пусть знает, на чьей я стороне. Да не пялься на меня так, Гринвуд. На войне как на войне. Ни о каком нейтралитете речи быть не может. Дети вынуждены сделать выбор. Отец напаскудил и даже не пытался замести следы. Неужели он думал, что ему интрижка сойдёт с рук?       Было видно, что ни аромат лаванды, ни ликёр не действовали на него расслабляюще. Kазалось, что он вот-вот раздавит пустую рюмку в кулаке.       — Свенсон, ты беспощаден к своему старику, — сказал я. — Мой тоже в этом отношении не ангел. У него есть дети -       — Которые не в счёт! — перебил меня Алан. — Потому, что их матери не в счёт. Они не нашей касты, не нашей породы. По крайней мере, у твоего отца хватает деликатности не кобелять прям перед носом у законной жены. Mой же завёл шашни не отходя от дома, с матушкиной кузиной, которая приехала погостить после смерти мужа. Умора! Поковник Свенсон решил утешить молодую вдову. Любовь у них вспыхнула, понимаешь ли. Я таких слов от роду не слыxал. A oн так говорил, будто знал, что оно означает. Тьфу!       — Тебя не на шутку прорвало, Свенсон.       — Наверное, это запах мыла на меня так подействовал. Каждый раз, когда я приезжаю домой, меня злоба берёт. Что я пытаюсь до тебя донести? Мой отец не заслуживает счастья. Несостоявшийся дезертир и прелюбодей.       Значит, история, которую рассказал капитан, была известна Алану. Я в глаза не видел Рудольфа Свенсона, но мне всё-таки захотелось за него вступиться.       — Погоди, — пробормотал я, — мы же не знаем, что случилось там у подножья горы. Всё это со слов капитана Прайса. Бог знает, что ему померещилось на поле боя, когда он скакал сквозь дым. Быть может, твой отец не собирался бежать, а просто потерял ориентир. Там всё смешалось в кучу. Это не та битва, которую британцы вспоминают с гордостью.       — Увы, Гринвуд, это не чьи-то домыслы. Отец сам признался по пьянке. Валялся в ногах у матушки и бился головой об паркет. Утверждал, что вся карьера, вся жизнь его — ложь. А ведь так и есть. Его бы привлекли к трибуналу и расстреляли к чёртовой матери, если бы товарищ из кавалерии его не выгородил. Теперь отец лебезит перед всеми, угождает, заглаживает конфликты. Помнит, что в своё время сорвался с крючка. Любит разводить демагогию о всепрощении и вторых шансах. А сам не захотел развода, хотя мать предлагала. Зачем я тебе всё это говорю? Ты мой друг, Гринвуд. Лучший друг, быть может, единственный. Я хочу, чтобы ты знал, что он за человек. Поверь мне, тебя бы обуревали такие же чувства, если бы твой отец снюхался с офицерской женой.       Не дождавшись моего ответа, Алан ушёл под воду с головой и где-то с полминуты так просидел. Очевидно, он не в первый раз подвергал свои лёгкие таким упражнениям. Когда он наконец поднялся на поверхность, выражение лица было более спокойное.       — Сегодня на ужин будет баранина с мятой и розмарином. Набьём животы, а потом отсидим службу в соборе. Служанка приготовила пару костюмов для тебя. Я велел ей выложить их на кровать. Выберешь на свой вкус.

***

      Комнату, в которой провёл детство Алан, нельзя было назвать ни спальней, ни кабинетом. Это была нора, затемнённая и утеплённая. Единственное окно было задёрнуто плотными бархатными занавесками. На полу лежал огромный лохматый ковёр. Стоило мне ступить на него босой ногой, как она погрязла в ворс по щиколотку. Постель состояла из огромного пухового матраса, лежащего на полу. Стены украшали рисунки мелом, от городских пейзажей до диких зверей.       На постели меня ждали три похожих костюма из серого сукна. Я взял первый попавшийся, переоделся и пригладил ещё влажные волосы бреолином. Алан помог мне завязать галстук тем самым виндзорским узлом.       — Уютное логово, — сказал я. — Немного не такое, как я представлял.       — А ты ожидал глобусы и кораблики? Это больше в духе Робби Блера. Игрушечные паровозики и монетки. Hе люблю хлам в свой пещере.       — Мне всё нравится. А на стенах можно рисовать что угодно?       — Хоть сцены из ада! Стены обиты сланцем. Ну, из которого делают школьные доски. Бывшая гувернантка подбросила мне эту идею. Оригинально.       — Ну вот, хоть что-то хорошее вышло из этого знакомства. Внизу хлопнула входная дверь и раздались голоса. Руки Алана дрогнули и замерли на мгновение.       — Старики вернулись, — сказал он обречённо. — Спасибо, Гринвуд, что приехал со мной. Твоё присутствие помогает мне сдерживаться. Надеюсь, не сломаю полковнику челюсть на праздники.       Он одобрительно встряхнул меня за плечи, и мы спустились на первый этаж. За роялем сидела веснущатая девчонка лет четырнадцати и играла отрывки из «Мессии» Генделя, даже пытаясь подпевать что-то. На ней было открытое не по сезону платье похожее на ночную рубашку. Причёска у неё была ещё детская. Каштановые пряди были расчёсаны на прямой пробор и перехвачены лентами над ушами.       В ногах у неё сидел ирландский красный сеттер. Я сначала удивился, увидав охотничью собаку в гостиной. Эта порода, насколько мне было известно, отличалась сложным, порой строптивым характером и плохо поддавалась дрессировке. Выбор породы стал более понятен, когда девчонка заговорила.       — Ну вот, братец, а ты говорил, что твой друг совсем дурён собой. Обманщик! Из всех твоих объектов благотворительности, этот самый привлекательный.       — Не обращай внимания, Гринвуд, — сказал Алан. Ему было не привыкать к её ужимкам. — Она родную мать пихнёт под трамвай за шоколадную плитку. Знакомься: моя сестра Каролина.       — А твой костюм сидит лучше на нём, — не унималась девчонка. — У тебя, братец, плечи как у неандертальца. И череп тоже. А уж что внутри черепа … Не будем о плохом.       — Вы увлекаетесь палеонтологией, мисс? — спросил я, желая спасти Алана от родственной перепалки.       — Да! Это очень на руку, когда пещерный человек живёт с тобой под одной крышей. Можно изучать его анатомию и поведение. Он уже показал вам своё логово? Когда-нибудь я поеду на раскопки во Францию.       Алан покрутил пальцем у виска.       — Кто тебя туда повезёт, дурёха?       — Родители Флоренции Хобсон. Они давно собираются в экспедицию.       — Нужна ты им! Где это видано, чтобы квакеры таскали с собой офицерскую дочь?       — Ты просто злишься, потому что Флоренция отказала тебе. Дело не в религиозных различиях. Просто самки гомо сапиенс не жалуют неандертальцев. — Каролина соскочила со скамейки и подошла ко мне настолько близко, что я уловил запах леденцов и цветочного мыла. Так, должно быть, пахнет привилегия. — Сегодня вечером вы услышите как я пою в церковном хоре. B первом ряду секции сопрано. У меня соло: «Вдруг предстал им Ангел Господень».       — Буду ждать с нетерпением, — ответил я. — Приятно познакомиться, мисс Свенсон.       Девчонка прошла мимо, задев меня голым плечиком, таким острым и тёплым. Лохматый сеттер потрусил за ней.       — Хочешь жениться на ней? — спросил Алан, когда топот каблучков затих на втором этаже. — Только с твоего благословения. — Считай, что уже получил его. Я на полном серьёзе. Ты ей нравишься. Матери очень важно, чтобы Каролина была счастлива. У этой пигалицы есть талант превращать жизнь в ад для окружающих. Она зачитывается трудами Чарльза Кингсли о христианском социализме! Где она достаёт эту ересь? Ради Бога, пусть едет на свои раскопки.       Последние слова Алан произнёс повышенным голосом, что натолкнуло меня на мысль, что он хотел быть услышанным.       Действительно, в эту минуту появились его родители. Полковник Свенсон совершенно не походил на военного: слегка сутулый человек среднего роста с рыжеватыми бакенбардами и блуждающим взглядом. За ним шла, а вернее, вела его на невидимом поводке надменная дама лет сорока с причёской высотой в полфута. В алебастровых пальчиках подрагивала сигарета не мундштуке. — Матушка! — воскликнул Алан, полностью проигнорировав отца. — Встречай будущего зятя! Этот храбрец согласился взять в жёны нашу маленькую гидру.       Миссис Свенсон пошатнулась и запрокинула голову. На минуту мне показалось, что на бухнется в обморок. Но тут она разразилась звонким смехом, от которого задребезжали подвески люстры.       — Мальчик мой, — прошептала она, как только перевела дух, — я мне так не хватало твоих шуток. Жизнь с твоим отцом — тоска беспросветная. Как видишь, я с горя поменяла занавески. Нравится?       — Великолепно, матушка! Гости будут в восторге. А кто придёт?       — Как обычно: Андерсон с семьёй, Риппли, Мортон. У меня есть небольшой сюрприз.       — Матушка, я сгораю от нетерпения! Кого же ты пригласила?       — Увидишь, милый мальчик. Всему своё время.       Мы с полковником были исключены из этой трогательной сцены воссоединения. Нам ничего не оставалось делать кроме как представиться друг другу и завести разговор о погоде. А говорить было о чём: ночью выпал тонюсенький слой снега, и это придавало городу праздничный штрих. Рудольф Свенсон продолжал избегать прямого взгляда, говорил сбивчиво, прерывая речь смешками, и часто дёргал плечами.       Это поведение продолжалось весь вечер. Когда мы пришли на службу, он забился в самый угол скамьи, упиравшейся в стену, и поднял воротник пальто, чтобы спрятать лицо. В целом у него был вид военнопленного, которого везут из одной тюрьмы в другую. Его жена хохотала и любезничала со знакомыми прихожанами, протягивая свою изящную ручку в перчатке с меховой оторочкой.       — Какой волшебный вечер, господа! Какая дивная музыка! Какая душевная проповедь! Я аж прослезилась.       На выходе из церкви она на мгновение сменила тон. Сжав локоть мужа, она склонилась к нему и цыкнула на ухо:       — Только попробуй испортить мне праздник своим кислым выражением лица, Рудольф.       Полковник никак не отреагировал на угрозу. Он продолжал волочить ноги по скользкому тротуару. Малютка Каролина, которую брат называл гидрой, взяла меня под руку и пыталась заставить меня бежать вприпрыжку. Зная, что она не потерпит отказа, я пытался подыграть ей, но чуть не растянулся на мостовой.       — Ах, я забыла, — вздохнула она. — Ты повредил ногу, спасая младенца из горящего дома. Алан рассказал мне эту душещипательную историю. Надеюсь, ты в состоянии вальсировать. Я мечтала о танце с героем. Моя бедная матушка до сих пор об этом мечтает.       — Мисс Свенсон, — сказал я, склонившись к ней, — у вашего отца огромные заслуги. Вся страна смотрит на него с уважением.       — И хорошо. Пусть дальше смотрит. Людям совсем необязательно знать правду. Вообще, правду переоценивают. По крайней мере, так считает Макиавелли. Моя гувернантка подсунула мне «Принца». Потом Алан всё испортил.       С этими словами она крепче сжала мою руку и прильнула горячим лбом к моей шее. Очевидно, в этой не слишком сплочённой семье любили тискаться. Я слыхал, что такое поведение в порядке вещей у южных народов. У Каролины были такие же цепкие пальцы, как и у её брата. Не подумайте, что мне было неприятно. Просто непривычно. Всё таки, пуританское воспитание мистера Вейлана давало о себе знать.       Не скрою, мне льстил интерес этого избалованного и вредного, но искреннего ребёнка. Когда Каролина ластилась ко мне, я не чувствовал подвоха. Быть может, я на самом деле ей приглянулся.       Когда мы вернулись в дом её родителей, она посадила меня рядом с собой и принялась рассказывать про различные сорта вин. Её отец открыл для себя это увлечение в Египте. Она так радовалась, что её кто-то слушал. За детским столом ей было нечего делать, а взрослые не обращали на неё внимания. Всех их разговоры вращались вокруг биржи и акций.       Когда слуги подали главное блюдо, звякнул дверной колокольчик. Хозяйка дома просияла и вышла в прихожую, а через минуту вернулась с маленькой рыжей девочкой на руках. Мы её уже видели несколько дней назад в трактире «Горлица». Алан никак не отреагировал на её появление, зато лицо полковника стало цвета бургундского, которое плескалось у него в бокале. Значит, вот он, сюрприз, о котором говорила Аннабель. Вот она, таинственная гостья.       — Друзья, — сказала хозяйка, — с превеликим удовольствием представляю вам самого юного члена нашей семьи, мисс Элизабет Свенсон. Вам, должно быть, до чёртиков любопытно откуда она взялась. Её нашли в капусте, как и остальных детей. В один прекрасный день она унаследует мою текстильную империю.       Аннабель передала ребёнка служанке, а сама усадила Мадлен между адвокатом Риппли и женой доктора Мортона.       — Матушка, я хочу, чтобы мисс Гарпер села с нами, — взмолилась Каролина, сомкнув кулачки под подбородком. — Пожалуйста! Мне ей столько хочется рассказать.       — Дай мисс Гарпер поесть спокойно, — ответила Аннабель. — Ты будешь ей надоедать весь вечер. Ей давно не платят за ответы на твои глупые вопросы.       Каролина надулась и откинулась на спинку стула. Мадлен невозмутимо понятулась к блюду с бараниной и взяла самый лакомый кусочек с корочкой и листиком мяты. Какое-то время гости на неё косились, но довольно быстро их вновь затянула беседа про акции. Слишком очевидно было то, что бывшая гувернантка преследовала одну цель: вкусно покушать. Эта дама обладала отменным аппетитом и не отказывала себе в добавке. Столь полное отсутствие стыда и ложной скромности не могли не внушать уважения. Да и с какой стати ей было отводить глаза? Её дочь только что признали членом семьи Свенсонов и провозгласили наследницей.       Впрочем, Мадлен отработала свой ужин в тот вечер. Когда со стола убрали сладкое, хозяйка попросила её сыграть на рояле несколько танцев. Бывшая гувернантка с радостью выполнила просьбу — она скучала по хорошему инструменту.       Как только она заиграла вальс Шопена, Каролина схватила меня за руку и потащила в центр зала. Я имел лишь смутное понятие о том, как правильно танцевать вальс, и потому предоставил девчонке право вести. Как выяснилось, точность шагов и плавность движений не слишком заботили её. К тому времени её летнее платье было изрядно заляпано шоколадом и красным вином, а ленты в волосах развязались. Мы просто кружились, обнявшись, не соблюдая такт.       — Это лучший подарок, — шепнула она мне на ухо. — Ты и Мадлен — мои любимые люди. Братец бровью не повёл. Зато родители перегрызут друг другу глотки.       Каким-то образом мы оказались в коридоре. Пока другие пары кружились вокруг рояля, точно планеты вокруг солнца, мы вылетели из орбиты.       Каролина слизнула остатки шоколада с губ. Я понял, что влип. Девчонка явно задумала целоваться. Иначе откуда эти бесовские огоньки в глазах? Вот она уже встала на цыпочки и прищурилась. Если бы я выглядел на свой возраст, она бы дважды подумала перед тем как уединиться со мной в коридоре. Знала ли она, что мне восемнадцать? Должна была знать. Ей сказали, что я же учился в университете. Хотя, с зачёсанными волосами я вполне мог сойти за старшеклассника. Что делать? Алан уже дал своё благословение. Интуиция подсказывала мне, что если я не поцелую её, то будет больший скандал. Я уже было вздохнул и склонился над Каролиной, чтобы наконец выполнить её рождественскую прихоть, но она в последнюю минуту отвернула лицо. Серые глазкие остекленели и потухли.       — Я совсем запуталась, — прошептала она. — Как он мог такое сказать?       — О ком вы?       — О Чарльзе Кингсли. С одной стороны, он так сочувствовал обездоленным. Столько написал про тяжкую жизнь рабочих и крестьян. Это не помешало ему назвать ирландцев белыми обезьянами. Это не совсем по-христиански.       — Зато по-английски, — ответил я с некоторым облегчением.       Её жадный, активный, но в то же время незрелый мозг легко переключался с одной тему на другую. Случайно пронёсшаяся мысль ударила её, точно комета, и девчонка уже забыла про поцелуй.       — Он старался примирить христианство и социолизм, — тараторила Каролина, не переводя дыхание. — Это всё равно, что посадить двух тигров в одну клетку. Они никогда не подружатся. Один из них непременно разорвёт другого. Моя гувернантка хотела до меня что-то донести. У неё была манера говорить загадками. Она мне дала несколько книжек Кингсли, но мы так и не успели их обсудить. Я осталась одна с этими мыслями. У меня в голове такая свалка. Как можно жалеть бедных и при этом презирать ирландцев? Они же самые бедные в королевстве. А сравнивать их с приматами! Такое можно было ожидать от Дарвина. Тот вообще был безбожником. Но Кингсли? Я не могу об этом говорить с родителями. Ведь они никогда не скажут правду. Только рассмеются надо мной. О, Питер, вокруг одни обманщики!       Я чувствовал, что должен был как-то успокоить этого возбуждённого ребёнка. Она уже начала задыхаться. Не может быть, что всё это из-за толкования работ богослова прошлого века.       В конце концов я взял её за руку и усадил рядом с собой на кушетку.       — Тебе станет легче, если я скажу, что согласен с тобой?       — Мне легче когда ты рядом. Твоё мнение не столь важно.       — Всё же, я согласен с тобой насчёт двух тигров в одной клетке. Христианство и социализм несовместимы. Быть может, на бумаге, но не в жизни. Я в своё время прочитал немало религиозной литературы. Меня хотели послать учиться на проповедника. Мой учитель не был поклонником Кингсли.       — Француз?       Я покачал головой.       — Ирландец.       — Шутишь! — Серые глазёнки опять вспыхнули. — Ну как же? Мне брат говорил, что у тебя был "мусье".       — Разве что в моём воображении. Нет. Меня воспитал ирландец. Не пугайся. Он — протестант и лоялист. Каждый год марширует в "оранжевых парадах". Так вот, он считает, что не пристало верующему человеку тратить силы на борьбу за справедливость в этом мире. Это недостижимая цель, хотя бы потому, что у каждого свои понятия о справедливости. Всё это ползанье по баррикадам — мышиная возня. Надо печься лишь о спасении души. Это всё, что нам подвластно.       — А ведь правда, — сказала Каролина, разглаживая юбку на коленях. — Нет в мире справедливости. Смотри, согрешил мой брат, а наказали меня, разлучив с мисс Гарпер. Похоже, я страдаю от этого больше чем она. Ты видел, как она себя вела за столом? Даже не взглянула на меня. У неё теперь свой ребёнок. Вовсе не думает про меня. А твой ирландец, он помнит тебя?       — О, да! Как он может меня забыть? Я ему столько нервов потрепал. Он пришёл к нам в дом седым, а ушёл вовсе белым. Ему до сих пор снятся кошмарные сны о наших уроках арифметики.       Каролина хихикнула, но тут же умолкла и сжала мне руку.       — Тише. Мои родители ...       Действительно, из комнаты, служившей полковнику кабинетом, раздавались голоса. Я знал, что подслушивать некрасиво. Но ведь мы с Каролиной не преследовали её родителей нарочно. Мы просто сидели на кушетке, не шевелясь.       — Что эта женщина здесь делает? — говорил полковник дрожащим от ярости голосом. — Она здесь давно не работает.       — У неё кончились деньги, — отвечала Аннабель невозмутимо. — Ты ей мало выделил. Быть молодой женщиной в Белфасте дорого, особенно с ребёнком. Я не допущу, чтобы моя внучка голодала в Рождество.       — Если тебя захлестнула волна праздничного милисердия, ты могла бы ограничиться переводом денег. Тебя чёрт дёрнул посадить её за стол со всеми?       — Я сделала это ради Каролины. Девочка тосковала по своей гувернантке. Ты заметил, как она похудела за последний год?       — Врёшь! Тебе дела нет до дочери.       — Не суди по себе, дорогой. Я своих девочек в обиду не дам. А они обе мои, Каро и Лиззи. В них моя кровь. Mоя внучка никогда не будет голодать. Когда Лиззи станет постарше, я заберу её к себе и научу управлять семейным делом. Дай Бог, она избежит брака с самодуром в мундире. Право же, милый, не знаю почему у тебя горят уши. Tебе есть чего стыдиться, но это прелестное дитя не в списке.