Северная элегия

      Насколько я понял, религиозный вопрос в семье Прайсов был утрясён к всеобщему удовлетворению. Нора и старушка Сара ходили пешком в католический приход, а Молли возила отца в протестантский, который находился в трёх милях от дома. Повозка представляла собой деревянный ящик на колёсах с брезентовым навесом.       — В таких повозках ездят циркачи и цыгане, — сказала Молли на следующее утро, когда мы вышли во двор после завтрака. На ней было платье из вылинявшего синего ситца, поверх которого она набросила вязанную шаль, чтобы скрыть мелкие пятна и дырки. — Если бы не надо было за провизией, пешком бы пошли. Жаль коня лишний раз напрягать. Но у нас крупы и консервы кончились.       Наконец я познакомился с Ахиллом, тяжеловозом породы Клайдсдейл, которому был предоставлен просторный загон в хлеву. Как все представители этой породы, он обладал высоким профилем, широким лбом, изогнутой шеей и высокой холкой. У него были белые лохматые носки и полоска по длине морды. Проблемы с ногами — слабость всех тяжеловозов. У Ахилла отекала левая задняя щиколотка. Как Молли объяснила, что причиной этому было сочетание фиброза и артрита. Такой диагноз вынес ветеринар из Ларна. Никакого лечения не посоветовал кроме как растирать больное место и ограничивать нагрузку. Ахилла каждый день выгуливали но запрягали редко. Молли слышать не хотела о том, чтобы заменить его более молодым и здоровым животным. Она поклялась, что он умрёт дома своей смертью, когда придёт время.       — Не перестаю восхищаться вами, мисс Прайс, — говорил Алан, опираясь на деревянную перегородку. — Вы — живое подтверждение того, что здравый смысл и сентиментальность могут уживаться в одном сознании. Бедняга Ахилл сам готов отправиться в лошадиный рай, но хозяйка его не отпускает. Глядя на то, как трепетно вы держитесь за прошлое, можно вообразить, что у вас было счастливое детство.       Я не совсем понимал, что происходило между Молли и Аланом. Он явно пытался втянуть её в игру, правила которой им двоим были известны. Мне же ничего не оставалось кроме как наблюдать за игрой.       — Если хочешь быть полезным, — сказала она, — подай сбрую.       Алан выполнил просьбу и снял упряжку со стены.       — Пусть Гринвуд расскажет вам о своём горьком опыте с парнокопытными, — продолжил он, втягивая меня в разговор.       — В этом нет необходимости, — ответил я. — Не думаю, что мисс Прайс будет интересно.       Kогда его горячая рука обвилась вокруг моей шеи, во мне вновь зашевелилось негодование, которые дремало уже несколько недель.       — Cтесняется! — воскликнул он. — В таком случае, расскажу я. Гринвуд был атлетом, чемпионом по регби, пока не грохнулся по пьянке с необъезженной лошади. С тех пор он волочит ногу. Вы не заметили? Сколько милых дам он разочаровал в гостях у Биггера. Они его так тянули танцевать джигу.       — Хватит, Свенсон.       Я знал, что если начну выворачиваться, он ещё крепче меня стиснет. К счастью, Молли пришла мне на помощь.       — В самом деле хватит. Мне нет дела до боевых увечий вашего друга. Что вы дурите с утра пораньше? Через час служба начинается.       — А капитан ещё не позавтракал, — сказал Алан, выпуская меня из объятий.       — Отец не поедет. Спина всё болит. Попросил помолиться за него.       — Вот как? Значит, нас будет трое?       — Четыре минус один ... Да, выходит трое. У вас совсем с математикой туго?       Алан не собирался отставлять Молли в покое. Он только разогрелся. Скрестив руки на груди, он ходил вокруг неё, то приближаясь, то отдаляясь.       — Так даже лучше. Меньше нагрузки Ахиллу. А вы, мисс Прайс, так и пойдёте в церковь, в таком виде?       — А что не так?       — Почему бы не надеть чего-нибудь понаряднее? Помнится мне, моя матушка подарила вам элегантнейший костюм. Материю произвели на её же фабрике. Ограниченный выпуск. Зелёная тафта с золотой нитью.       — В том-то и беда, мистер Свенсон, что костюм уж больно праздничный. А нам на рынок после службы. Жаль будет, если на него свиная кровь капнет. B тафте разве что … в гроб лечь — коль Бог даст умереть своей смертью. А вашу матушку я отблагодарила в письме. Она и правда много чего для меня сделала.        — Это в порядке вещей. — В его голосе проскользнули торжественные, благоговенные нотки. — Военные семьи должны помогать друг другу. Ваш отец спас моего в Южной Африке. Только почему-то в звании повысили моего. Наверное, вам это кажется не совсем справедливо.       — А это не наше дело, мистер Свенсон. Нас там не было. Уж как начальство рассудило.       Алан вполголоса повторил последние слова и вдруг окрикнул меня:       — Гринвуд! Запиши, пока не забыл. Золотая цитата: «Как начальство рассудило » Её грех не включить в статью. Старшие офицеры не ошибаются. Итак, почтенные, кто из нас троих поведёт эту роскошную карету?       Молли посмотрела на него как на сумасшедшего.       — Что за вопрос, мистер Свенсон? Неужели я доверю кому-то возжи?

***

      Методистская церковь Христа Спасителя походила на огромный кусок белого мела. Простота архитектуры, несомненно, заслужила бы одобрение мистера Вейлана.       Молодой пастор с характерной оранжевой перевязью поверх чёрного сюртука протянул мне холодную руку и сказал как приятно в это время года видеть новые лица. Говорил он с едва заметным валлийским акцентом. Молли объяснила мне, что несколько лет назад его перевели сюда из Кардиффа.       — Интересно, за какие проступки его сослали в глубинку, — шепнул мне Алан. — Кого же он забрюхатил? У католиков такое сплошь и рядом. Напаскудит в одном приходе, его в другой переводят. За такие шалости жёстко не наказывают. Вот если бы он проворовался, тогда бы его вовсе лишили сана.       — Ты очень много знаешь про церковные скандалы, — ответил я. — Даже подозрительно. У тебя случайно в семье нет духовников?       Эта пошлая беседа не зашла далеко, так как Молли встала между нами. Служба началась с вступительного гимна, хорошо знакомого мне «Коронуйте его!»

Проснись, душа моя, и пой О том, кто умер за тебя. Всю вечность привечай его, Как несравненного царя.

      Как-то так вышло, что у нас оказалась один песенник на троих. Пришлось делиться. Наши головы почти соприкасались. Я был рад, что звуки небольшого переносного органа заглушали наши голоса, и Молли не слышала, как я фальшивил. Алан вообще не пел, a только раскрывал рот. Проделывал он это с таким важным видом, хмуря лоб и оттягивая подбородок вниз, что я с трудом сдерживал смех. Какое, всё-таки, дурное влияние этот тип на меня оказывал! Он доводил меня до белого каления, но мог и рассмешить, в самый неподходящий момент.       Молли бровью не повела, и будто не замечала выходок Алана. Я украдкой поглядывал на неё, пользуясь случаем рассмотреть при свете дня это типичное ольстерское лицо — в самом удачном варианте. Такие черты формируются, когда на протяжении нескольких поколений английская кровь смешивается с шотландской. Наверное, не обошлось без викингов и валлийцев, если копнуть поглубже. Портретная северянка, хоть и не лилия и не жемчужина. Зимнее полуденное солнце, пробиваясь сквозь витраж, бросало цветные блики ей на волосы, и её коса переливалась радугой. Признаюсь, это зрелище отвлекало от проповеди. Удивительно: я был знаком с Молли Прайс меньше суток, а она уже успела потеснить многое. Я чувствовал в ней женщину своего племени, с которой у меня был шанс. В своих мыслях я уже успeл расстегнуть ворот синего платья и обцеловать эту тёплую, розовую шею. Я бы сделал это так, что она бы меня не оттолкнула. Она бы даже не поверила, что я никога этого не делал раньше. Так хотелось, чтобы именно Молли посвятила меня во взрослую жизнь. Ведь не многие мальчишки теряют невинность со сверстницами, да ещё из своего сословия. Я готов был ждать. Чёрт подери, я готов был жениться на ней! В этом нет ничего дурного, жениться на первой понравившейся девушке. Ведь мистер Вейлан так сделал.       Молли продолжала петь, подняв глаза к выбеленному стрельчатому потолку. В какой-то момент наши мизинцы сцепились под кожаным переплётом Библии. Это было не случайное прикосновение, а намёк. Не изменившись в лице, она дала мне знать, что готова встретить меня на полпути. А почему бы и нет? Питер Гринвуд был не такой уж плохой партией. В конце концов, я был из уважаемой, если не очень счастливой семьи, и недурён внешне. Хромота не казалась мне таким ужасным недостатком, особенно не фоне моих недавних достижений. Дочь капитана Прайса будет моей. И учитель будет первым узнает эту новость. Именно с такой девушкой он хотел бы меня увидеть.

***

      Через час я уже покорно таскал мешки с овсом и картошкой и складывал их в повозку. Не знаю даже как описать деревенский рынок. Бочка с солёными огурцами да деревянная клеть, в которой кудахтали облезлые куры – вот и вся торговая деятельность. Фермер, на которого Молли так рассчитывала, не приехал в тот день. Накрылись мечты о сыре и ежевичном джеме. По крайней мере, успели отхватить крупы и синюшный окорок.       — Если бы я знал, что у вас так туго с лакомствами, привёз бы коробку шоколада из Белфаста, — сказал Алан. — И целую жестянку чая. Мисс Прайс, вы не стесняйтесь. Для меня это такие мелочи. Ваш отец никогда ничего не попросит.       Молли притворилась что не расслышала его.       — Поспешим, пока погода не испортилась, — сказала она, запрыгивая на козлы. — Ишь, как небо затянуло. Пойдёт дождь со снегом.       Ахилл был явно недоволен тем, что повозка потяжелела. Сердито фыркая, он медленно переставлял ноги.       По дороге домой Алан уронил рыжую голову на плечо Молли и театрально вздохнул.       — Сегодняшняя проповедь тронула меня ... по второму разу. Он её уже читал год назад. Слово в слово. Бог наказал меня хорошей памятью. Мне симпатичен ваш пастор. Молодой и ленивый. Читает со шпаргалки чужие мысли. Мисс Прайс, если бы вы надели свой новый костюм из тафты, он бы вам давно сделал предложение.       Рассмеявшись, он обхватил её за талию.       — Я вижу, кто-то хочет, чтобы его сбросили с повозки, — сказала Молли. — Кому-то не терпится идти домой пешком.       — А зачем Гринвуда сбрасывать? Боже упаси. Чем он провинился?       — Я вашей матери напишу, мистер Свенсон. Доложу ей, как вы безобразно вели себя в церкви, кривляли рожи за спиной у пастора, передразнивали его акцент.       — Не кривите душой, моя прекрасная леди. Вы сами едва сдерживали смех.       — Мне вовсе не смешно.       Судя по её усталому тону, Молли не в первый раз приходилось терпеть подобного рода вольности. Она даже не дрогнула, когда он прижался губами к её виску. В конце концов он оставил её в покое и убрал руку. Может, в нём проснулась совесть. А может, он просто потерял интерес.       Когда мы добрались до дома, нa земле уже лежал тонкий слой слякоти. Сняв взмокшую верхнюю одежду в прихожей, мы прошли в нетопленную гостиную. Нора и Сара ещё не вернулись со службы. Капитан сидел один у потухшего камина. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка скотча. Похоже, спиртное в этом доме всегда водилось, даже когда нечего было намазать на хлеб.       — Что пастор сказал интересного? — спросил он.       — Мы все попадём в ад, — ответила Молли, отодвигая бутылку.       Капитан утвердительно кивнул.       — Твоя мать завела шашни на стороне, — сказал он как бы между прочим.       — Откуда такие выводы?       — Скоро два часа, а её всё нет. Где она может быть? Тем более в такую погоду.       — Может, её с Сарой разбойники зарезали по дороге из церкви?       — Говорю тебе, она с любовником.       — Со священником, с отцом Риорданом? Не городи чушь, отец. Тебе нечего бояться. Ты напрочь отбил у неё тягу ко всем мужчинам.       Молли села на корточки перед камином и начала разводить огонь. Через несколько минут комната наполнилась треском поленьев.       Алан шепнул мне на ухо:       — Вот твой шанс поговорить с капитаном, пока он не надрался в стельку. Ещё чуть-чуть, и он сползёт под стол.       У меня не было под рукой письменных принадлежностей. Тем не менее, я сел напротив Эвана Прайса и плеснул себе скотча.       — Вы ещё не видели статую государыни в Белфасте?       — Не видел и видеть не хочу. Сомневаюсь, что скульптор сумел запечатлеть её величие.       Вот это ответ! Слова капитана не были пафосной шуткой. Он говорил на полном серьёзе.       — А вы видели достойное изображение Виктории? — продолжал я. — Вы можете назвать картину или гравюру?       — У меня где-то лежит медаль тридцать восьмого года. На ней отчеканен королевский профиль. Благороднейшие черты! Всё, что было после — шарлатанство.       Я решил не разбивать капитану сердце и сообщать, что у гипсовой Виктории, которая перед ратушей, двойной подбородок, обвисшие щёки и поплывшая талия.       В эту минуту входная дверь хлопнула. В гостиную ворвалась Сара, впустив струю холодного воздуха, чуть не погасившую камин.       — Простите, сэр, что задержались. Дороги скверные. Барыня, бедняжка, вымокла. Обед будет подан через полчаса.       — Не суетись особо, — сказала Молли. — Никаких деликатессов на этот раз. Огрызок сала, картошку пожарить, да пару солёных огурцов.       Пока служанка хлопотала на кухне, а хозяйка переодевалась у себя в комнате, я пытался продолжить разговор с капитаном. Он уже не слышал моих вопросов, втянувшись в бессвязный монолог о событиях, произошедших больше двадцати лет назад на другом континенте.       — Мы ползали по Трансваалю точно красные муравьи в своих мундирах. Противники наши, буры — белые дикари. Грязны, мрачны, неприветливы. Бур — означает «крестьянин» на голландском. Не пристало им над чернокожими господствовать. А они своих негров с удовольствием поколачивали. Не слушай грамотеев, которые говорят, будто мы первую войну проиграли. Британцы не проигрывают. Мы просто разминались для победы. Жаль, что меня там не было двадцать лет спустя.

***

      Привкус прогорклого сала не давал мне сосредоточиться на статье. Бедная старушка Нора! Её кулинарных навыков не хватило на то, чтобы облагородить голую картошку ошмётками окорока. Так хотелось сполоснуть рот скотчем чтобы избавиться от этого привкуса.       Я пытался разбить исповедь капитана на фрагменты и преподнести её в форме вопросов и ответов, но тогда терялась непосредственность повествования. Интерью походило на допрос. Я всё больше склонялся к тому, чтобы запечатлеть свидетельства капитана в необработанном виде, запечатлеть браваду и почти мальчишеский запал. Когда я оторвал глаза от тетради, за окнами уже было темно. Расшатанное временем стекло дребезжало от порывов ветра.       Алан дремал, запрокинув голову и свесив одну ногу с койки. Недаром говорят, что сон заменяет полноценное питание. После скудного обеда нам не приходилось рассчитывать на достойный ужин.       В половине шестого зашла Молли и таинственно поманила меня пальцем. Я вскочил со стула, чуть не опрокинув горящую свечу. В эту минуту я готов был следовать за ней куда угодно. Было бы неплохо прогуляться в темноте под дождём, вдвоём, без Алана.       Признаюсь, его просьба разочаровала меня.       — Отдохните от своей писанины. Поговорите с моим отцом. Он сидит один, скучает.       — Да, конечно ...       — Может он вам ещё чего-нибудь интересного расскажет.       Задув свечу, я прошёл за ней в гостиную. Капитан сидел у камина, сбросив сношенные башмаки и протянув ноги к огню. Добротные шерстяные носки ему связала жена. Похоже, он уже разделался с бутылкой скотча и принялся за виски.       — Садись, — загремел он, подтягивая стул. — А что твой батюшка любит из напитков?       — Бренди.       — Небось, ещё и сигары курит?       — Как же без этого? И в бильярд играет. И кадриль пляшет.       — Помню, помню Эндрю. Начал пехотинцем, а перешёл в кавалерию. Красавчик и тихоня. Бывает: сидит, молчит, усики крутит, а потом как сморозит какую пошлость, вся кавалерия катается. Зато Руди Свенсон не затыкался. Его никто не слушал. Одни и те же шутки. Тебе батюшка ничего не рассказывал про нашу юность удалую?       — Нет. Вот почему я к вам пришёл.       — Тогда записывай. Где твоя тетрадь?       — На столе осталась, в бараке. Это не для газеты. Я просто побеседовать пришёл. Приятель мой дрыхнет. Погода премерзкая. А тут у вас огонёк, виски. Уютно так.       Капитан прищурился и дёрнул седой головой.       — Сладко ты поёшь, Питер Гринвуд. Со мной давно так сладко никто не пел. Таким голосом меня рекрут завербовал на службу тридцать лет назад. Дело было в Лондондерри. Я сразу из отцовской пекарни помчался в военную часть. Будь проклят тот день! Чёрт меня дёрнул выйти из кухни, когда этот тип заказал пирога с маком. Наобещал мне с три короба: мундир, да коня, да ружьё.       Казалось, что лицо капитана изменилось. Маска, которая прежде худо-бедно держалась, наконец спала.       Молли, стоявшая у него за спиной, вздёрнула русую бровь, точно говорила мне: «Вперёд!» Следуя её совету, я повторил вопрос, который уже задал ему ранее:       — Вы ещё не видели статую государыни в Белфасте?       Капитан фыркнул, будто напиток обжёг ему горло.       — Не видел и видеть не хочу. Надеюсь, её обгадили голуби от короны до пят. Вот тогда это будет достойный монумент. Вот как помру, сам стану голубем, и навещу государыню.       Оказывается, правда была закопана не так уж глубоко. Чтобы до неё добраться было достаточно сменить напиток.       Молли помяла отцу плечи.       — Папенька, расскажи нашему другу, мистеру Гринвуду, что случилось в Лаингс Неке. Ему очень интересно.       — Ничего хорошего не случилось. Буры в своих сельских лохмотьях сливались с землёй. А мы, как дураки, бегали в своих красных мундирах — лёгкие мишени. А эти голландские дикари оказались неплохими стрелками. Быстры и хитры. Им каждый бурог знаком. Пока мы выстраивались в шеренги, они нас косили из охотничьих ружей. Генерал Колли, галантный наш балда, послал ультиматум бурскому генералу, Жуберу, а потом, не дождавшись ответа, попёр своих людей на врага. Какого чёрта? Поплатился головой за свою саксонскую спесь. Наши офицеры едва удерживали солдат от бегства. Тьфу! Капитан плюнул в рюмку и швырнул её в камин.       — Не буянь отец, — сказала Молли. — Это было давно.       — Наше правительство не позволило нам толком отпор дать. В январе нас буры помяли у Лаингс Нек, а в марте месяце Гладстоун, премьер-министр наш, уже подписал перемирие. Не хотел втягиваться в войну, видишь ли. Денег им стало жалко. Даром, что государыня унюхала алмазы в тех местах. А нам пришлось возвращаться на родину с позором, а кое-кому и с увечиями.       — А кому-то с медалями, — протянула Молли задумчиво.       — Эти медали ничего не стоят. Игрушки ёлочные. Их вешали без разбору на кого придётся. Я, значит, скачу. Вроде бы в атаку, к подножью горы Дракенсберг. А вообще, чёрт знает куда. Вокруг дым. Вдруг вижу: бежит пехотинец. Бежит не туда, куда послал нас генерал Колли, а как бы в сторону, подальше от поля боя. Пуля ему плечо поцарапала, а других увечий не видно. Узнаю: Руди Свенсон! Тут я смекнул, что его расстреляют за дезертирство. Я его схватил, перекинул через седло и привёз в лагерь, хоть не совсем по правилам было. Сказал командиру, что нашёл его без сознания на поле боя. Вот так. Мне поверили. Никто не стал расспрашивать. Да и кровищи натекло порядком. А сам опять в атаку поскакал. Тут мою кобылу сразила пуля. Грохнулась она, придавила меня. Только чувствую как что-то хрустнуло. Не то рёбра, не то спина. Так я и не доехал до горы Дракенсберг. Наши молодцы без меня управлялись как могли. В тот день наши были не на высоте, прямо скажем. Очухался уже в полевом госпитале. Открываю глаза, а тут в двух футах от меня Руди Свенсон лежит, бодренький такой, с сигарой в зубах. Рука на перевязи, аккуратно так забинтована. Говорит: «Эх, Прайс, я у тебя теперь до гроба в долгу.» А я притворился, что не расслышал его. У меня и правда со слухом было худо с тех пор. У Руди плечо зажило. Он ещё в Судан успел съездить. Отличился, видно. Приехал весь в медалях. А меня с моей спиной отправили в отставку. Я, конечно, подёргался для очистки совести, погарцевал перед медиками, божился, что у меня конечности работают. Однако, они решили, что для военных действий я не гожусь. Разве что, для работы в штабе. Спина немеет, голова мутнеет порой. «Спасибо за верную службу. А дальше живи, как знаешь.» Так и живу.       Капитан хотел было налить себе виски, но вспомнил, что разбил рюмку, и приложился к горлышку бутылки.       Молли, которая слышала эту историю неоднократно, бросила на меня взгляд полный мрачного торжества.       — Ну как, мистер Гринвуд? Хватит материала для статьи?