Северная элегия

      Не знаю почему Алан не довёл дело до конца. Ведь до победы оставалось всего несколько ударов. Что-то его остановило в последнюю минуту. Или он остыл, или испугался неудобного разговора с констеблем. Скажу лишь, что моё возвращение на землю было отвратительным и сопровождалось тошнотой и звоном в ушах. Добавьте боль в шее и кровавый привкус во рту.       Я лежал на той самой казарменной койке, на которой провёл несколько ночей во время первого визита. Понятия не имел, который был час. Молли сидела у меня в ногах, прижимая к груди бутылку виски, точно спящего младенца. Северная мадонна! Её коса к тому времени окончательно расплелась, и русые пряди почти полностью скрывали лицо. На виду были только губы и розовый кончик носа.       — С возвращением, боец, — сказала она. — Ну и гости подвалили после праздников. Сцепились два болвана. Старушку Сару испугали. Её покойный муж был большой охотник помахать кулаками.       Что я мог сказать в своё оправдание?       — Мисс Прайс, обещаю, что покину ваш дом как только ...       На удивление, язык у меня шевелился проворно. Успокаивало то, что Молли к не выглядела слишком рассерженной. Наша драка скорее позабавила её чем раздосадовала.       — Не дури. Куда ты пойдёшь на ночь глядя, да ещё и с дыркой в голове? Последнее чистое полотенце замарал кровищей. А друг твой смылся, так и не выкопав яму. Чертыхнулся пару раз, плюнул и исчез. Будешь отдуваться за обоих, как только очухаешься. А за подарок спасибо. Я не из вежливости говорю. Угодил ты мне, Питер Гринвуд.       — Неужели? — спросил я, одушевлённый её словами.       — Книга пришлась кстати. Пока ты умирал, я её листала, чтобы не тратить время даром. Уже присмотрела себе суффолькского панча. Я и забыла, что есть такая порода. Теперь у полковника задача раздобыть лошадь. Хочу каштановую, с белыми отметинами. И пусть в этот раз будет кобыла. Вдруг мне вздумается её повязать? Быстро взрослеют и долго живут. Нам такие и нужны. Никогда в жизни больше не свяжусь с Клайдсдейлом. От этих болезненных великанов одно расстройство.       Меня немного смутило то, как быстро Молли оправилась после смерти парнокопытного друга. Нескольких минуты рыданий под мокрым снегом хватило, чтобы выпустить скорбь. Ахилла ещё не закопали, а она уже строила планы на будущее. Должно быть, так принято у офицерских дочерей. В любом случае, я был несказанно рад, что угодил ей с подарком.       — Яму выкопаю, — пообещал я. — Даже если на это уйдёт весь день. Это меньшее, что а могу сделать.       — Не сомневаюсь, что выкопаешь. Сил у тебя хватает. Ну, признавайся. Первый раз дрался?       — Первый.       Я не видел причины отрицать то, что было видно невооружённым глазом. Мне показалось, что я уловил в её голосе сдержанное восхищение. Вроде, она не смеялась надо мной.       — Неплохо для первого раза. Ты его нехило отделал. Алан уполз с разбитой губой и закрытым глазом. Тебе, конечно, досталось в разы больше. Лежи смирно. Бинтов в доме нет, а рвать простыню, признаюсь как-то жалко. С постельным бельём у нас туго. Да и перевязку я толком делать не умею. Дрова рубить — другое дело.       Вопреки её указаниям я всё-таки присел на койке и пощупал затылок. Так таковой дырки я не обнаружил, но глубокая ссадина здорово кровила.        — Мисс Прайс, — начал я свою исповедь, — разрешите обьясниться и извиниться. Иначе не будет мне покоя. Я не хотел вводить вас в заблуждение по поводу своего ... недостатка. На самом деле, я никогда не играл в регби и не запрыгивал на дикую лошадь. Эта небылица сама по себе сложилась. Не без моего участия, конечно. Я такой от рождения. Вот она, правда. Вы, верно, думаете, будто я лгу на каждом шагу, но это не так.       Молли поморщилась и лизнула губы. Казалось, она вот-вот плюнет.       — Думаешь, мне дело есть до твоей хромоты? Будто я калек на своём веку не видала. К отцу сослуживцы бывшие приходили. Кто без глаза, кто без ноги, кто без руки. Сейчас уже не приходят. А было время ... Казарма уже много лет пустует. Лежи, не дрыгайся. Ещё не хватало, чтобы ты преставился. Придётся мне две могилы рыть.       Я неохотно опустился на подушку. На самом деле, мне было легче дышать и говорить сидя. Но разве я мог перечить дочери капитана Прайса?       Tут случилось нечто неожиданное. Молли поставила бутылку с виски на пол и вытянулась на койке рядом со мной бок о бок. Наши головы соприкасались.       — Нас было двое ... вернее, должно было быть двое, — начала она, чувствуя, что наступил момент её откровения. — Мать на восьмом месяце грохнулась с лестницы. Она как замуж вышла, стала неуклюжая. Вечно спотыкалась, падала. То синяк посадит под глазом, то палец сломает, то руку. А тут со второго этажа прокатилась по ступенькам до самой прихожей. Плюхнулась на пузо со всей силы. Я родилась первой. Сара замотала меня в покрывало — зима была на дворе. Потом родился мой брат. Попищал и затих. Его похоронили на кладбище в районе Ислингтона, где мы тогда жили. Отец работал охранником в Пентонвиле. Мы снимали квартиру на Каледонской дороге. Ты когда-нибудь был в Лондоне?       — Несколько раз, — ответил я машинально, ещё не оправившись от потрясения.       — Значит, знаешь приблизительно, где Ислингтон. В центре города, но ближе к северу. Там, под неприметной плиткой лежит мой брат-близнец, Генри Прайс. Сара рассказала мне эту историю, когда мне было десять лет. И знаешь? Мне как-то полегчало. Я поняла, откуда эти странные мысли и видения. Сколько себя помню, мне казалось, что рядом находился невидимый спутник. Два духа в одном теле, будто я и дочь и сын своим родителям. Конечно, сын бы им больше пригодился. Но, так вышло, что выжила я. И веду себя так, как вёл бы себя Генри. Мать никогда его не упоминала. Но она знает, что я знаю. Сара взяла на себя малоприятную задачу посвятить меня. Просила меня не злиться на отца. А я и не злюсь. Поверишь ли? Вроде, должна его ненавидеть. А смысл? Он себя в сто раз больше ненавидит. Да и поступили с ним по-свински, надо прямо сказать. Надкусили и выплюнули.       — Кто?       — Как ты думаешь? Те самые люди, что нацепили на него форму. Когда отец вышел из военного госпиталя, было ясно, что он уже не будет прежним. Боли не проходили, да и чудил он. Медкоммиссия решила, что хватит с него ратной славы. Так после Трансвааля он стал никому не нужным. Eго принудили выйти в отставку. А было ему двадцать пять лет. Больше он ничего делать не умел. Пошёл охранником в Пентонвиль. Другого занятия не cмог себе найти. И это его бесило. У него случались приступы ярости, когда он всё крушил на своём пути и чертыхался. А бывало так, что забывался и сам не ведал, что творил. Имени своего не помнил. Мать не сразу сообразила, что в такие минуты нельзя стоять у него на пути. Она бросалась к нему, пыталась успокоить, и попадала под горячую руку. А на утро прятала свои синяки. Так всю беременность.       Молли поведала семейную тайну на одном дыхании, без надрыва, без драматический пауз и всхлипов, как говорят о хронической болезни.       — Что Алан думает обо всём этом? — спросил я.       — Он не знает. Зачем ему знать?       — Ну как же? Я думал, что между вашими семьями нет тайн. По крайней мере, то слов Алана.       — Поменьше слушай его. Он, бывает, вобьёт себе в голову мысль, и выдаёт её за правду. Надумал, будто мы с ним помолвлены. Будто я сплю и вижу как бы перебраться в закопченный Белфаст. Если бы родители услышали её бредни, они бы посмеялись от души. Они не видят во мне будущей невестки. Скорее бы удочерили меня. У Алана свои причуды. Его бесит, когда ему отказывают. А кому это нравится?       — А если не причуды? А вдруг он на самом деле вас любит?       — Тем хуже для него. Я ему своё сказала. Три раза. Думаю, хватит.       — Так он вам совсем не нравится?       — Если бы нравился, он бы об этом узнал. Стану я водить за нос мужчину, который мне по душе? Только что толку об этом говорить? Я повязана леть на десять, а то и двадцать. Какой кавалер будет ждать? У меня, понимаешь, повинность собачья. А это похлеще всякой любви. Mать не брошу, как и она не бросит отца. А он с этой земли ни ногой. Так что, пока они оба живы, мне особо не дёрнутся.       Молли не напрашивалась на жалость и не молила о спасении. В её голосе не было ни обиды, ни сопротивления. Тут я вспомнил слова Алана о том, что открытая могила уже наполовину засосала её. Очевидно, девушка смирилась с ролью конюха и дровосека для полумёртвых родителей.       — А если ваш муж будет жить с вами? — спросил я, набравшись наглости, так как мне нечего было терять.       Мой вопрос позабавил её. Жёсткая койка заходила ходуном от её смеха.       — Скажешь такое, Гринвуд. Какой дуралей на это согласится? Разве что, какой-нибудь чернорабочий, которому осточертело стучать молотком в городе, дышать углём. Будет чинить забор да ходить за плугом в обмен за кров.       — Этот дуралей перед вами. Я люблю вас. Правда.       Смех прекратился.       — Это не прошло незамеченным. Я сразу смекнула, что ты лукавишь, когда подписался "ваш друг". Тебе мало бесед про породы лошадей и совместных походов в церковь. Ещё во время службы почувствовала, как ты тяжко пыхтишь мне в шею. Тебе не до проповеди было. Вам всем мало. Но стоит вам получить желанное, как вам вдруг становится тесно, душно и тоскливо.       У меня хватило ума не ляпнуть, что я не такой как все. Даже при полном отсутствии опыта, я знал, что нельзя возвышать себя над другими мужчинами. Это надёжный способ убить зарождающийся шанс.       — Мне здесь нравится, — сказал я. — Буду ездить в город на лекции. Ведь теперь я дорогу знаю. А всё свободное время буду проводить с вами. Сделаю любую работу по хозяйству. Надоел мне Белфаст. Я там уже повидал всё, что можно.       Я почувствовал, как тело Молли напряглось и вытянулось. Наши головы соприкасались, и её волосы лезли мне в глаза.       — Вижу, ты уже всё продумал. Похвально. И слышать эти слова до чёртиков приятно. Нагородил ты глупостей, Гринвуд, зато от чистого сердца. И всё ради одного жалкого поцелуя. Ведь ты этого ждёшь? Bижу как ты губы облизываешь. Ну так дерзай. Мне же не жалко.       — Не жалко ...       — Даже любопытно, признаться. А то мне скоро девятнадцать, а я всё нецелованная, как дура. Понравится — повторим. Не понравится — посмеёмся и забудем. Конец империи не настанет.       Мы столкнулись тёплыми носами. Я знал, что на моих губах запёкся привкус крови, а губы Молли растрескались от спирта. Несомненно, оно стоило разбитой головы и разбитой дружбы с Аланом. Странно, что я вышел победителем, не приложив особых усилий. Мне вспомнились слова Робби Блера: «Настоящее всегда просто.» Спелый плод сам падает в руки. Когда глаза закрыты, всё предельно ясно.       Вдруг во мне пробудилось подозрение, что я всё-таки умер, и всё пережитое за последние полчаса происходило в каком-то другом измерении. Губы Молли оторвались от моих. Её волосы в последний раз скользнули по моему лицу. Когда я разомкнул отёкшие веки, её уже не было рядом.       Казарму наполнили тёмные фигуры, точно выросшие из-под земли. Колыхающиеся тени окружили жёсткую койку. Я не успел толком разглядеть силуэты. Мою голову накрыл мешок из под картошки, мгновенно приглушив все звуки. Сквозь колючую материю я всё-же расслышал «Северную элегию.» Человек-волк явился за мой, чтобы окончательно расколоть мне череп или свернуть шею. Мысль о престоящей гибели даже не повергала меня в страх. Почему-то мне казалось, что самое страшное уже свершилось. Не зная, с какой стороны придёт удар, я ждал.       Пение прервалось. Над моей головой раздался тяжёлый вздох, за которых последовал смешок, похожий на звериный рык.       — Этого не трогать. Пусть живёт барчук, сын офицерский.