Северная элегия

      Среди друзей отца был некий Уилл Фелтон, потерявший левую кисть в Трансваале. Мне довелось с ним общаться лично, когда он навещал нас в Балликасле. Бывший солдат утверждал, что толком не помнил ни битву, ни ампутацию в полевом госпитале. По возвращении в Англию, он довольно долго не мог понять почему его демобилизовали и почему он больше не мог играть на скрипке. Лишь несколько лет спустя память начала осторожно подбрасывать образы из того периода его жизни. Он сравнил свой мозг с шаткой лодкой, в которую начали сбрасывать груз. Призраки посещали его во сне, обращались к нему загадками. Посреди бела дня он слышал цокот копыт, отрывистые указания хирурга и звон хирургической пилы в миске. Он пришёл к выводу, что глаза обманывали его. Рука, несомненно, была на месте, потому что она болела. И война в Трансваале продолжалась. Не могли же англичане покинуть Южную Африку, не завершив своей миссии. Почему бывшее начальство не отправило его обратно в 1899 году? Ведь он был ещё нестарый и вполне пригодный для военных действий.       Отец не спорил с товарищем, но и не утешал его, а лишь следил за тем, чтобы их рюмки были наполнены. Беспорядочные oткровения Фелтона впечатлили меня. Тогда я не знал, что мне придётся испытать нечто подобное в январе 1904 года после последней поездки в безымянный гарнизон.       Каким-то образом я оказался на территории университета. Очнулся я уже в аудитории, залитой холодным светом. В руке подрагивал карандаш. Какой предмет? Экономика, кажется. История британской экспансии в Индию. Любимая тема мистера Вейлана. Тетрадный лист был испрещён записками и формулами. Да, вроде мой почерк. Это я всё накалякал. Только когда я всё это успел? Быть может, я не покидал аудиторию, а просто задремал на пару минут? А что если мне всё это приснилось?       Лёгкий поворот головы отозвался стреляющей болью. Свободной рукой я опущал многострадальный затылок. Это Алан потрудился. Из-за чего мы с ним поссорились? Из-за подарка для мисс Прайс. Если не ошибаюсь, это была энциоклопедия с картинками. Интересно, успел ли я её вручить? Вот тут нить воспоминаний начинала петлять. Тот вечер в безымянном гарнизоне походил на вырванную из книги страницу, залитую чернилами. Я будто попадал внутрь тёмного тонеля, наполненного шорохами и отголосками эхо.       Мне стало трудно дышать. После лекции я подошёл к окну аудитории и попытался его открыть, но рама не поддавалась.       — Гринвуд, ты рехнулся? — знакомый голос фыркнул мне в ухо. — Окно запаяно на зиму. На улице мороз.       — Действительно, — пробормотал я, оборачиваясь.       Передо мной стоял Алан. Левая бровь была залеплена пластырем. В уголке рта запеклась кровь. Значит, я не остался в долгу.       — Tы жив, — сказал он, тщательно оглядев меня с ног до головы, точно оценивая нанесённый ущерб.       — Как видишь.       — Я рад. Даже не знаю, что и сказать. Прости. Сам не знаю, что на меня нашло.       — Не извиняйся. Кажется, я первый на тебя набросился.       — Но я сам напросился. Довёл тебя на этот раз.       — Честно говоря, Свенсон, я давно хотел тебе врезать. Если не с первого дня нашего знакомства, то неделю спустя точно. Я частенько представлял тебя с раскроенной губой.       Мне тут же полегчало. После этого признания туман, окутывающий мою разбитую голову начал рассеиваться. Даже звон в ушах стал тише.       — Не ты первый, — ответил Алан со вздохом. — Я так действую на людей. Ничего не поделаешь. Чудо, что у меня все зубы пока на месте. Молли уже привыкла к моим выходкам. Рано или поздно она выйдет за меня замуж. От судьбы не уйдёшь. Слушай. Я решил, что пока не буду ездить в гарнизон. Не буду мешать тебе. Всё-таки, это твоё задание. Ты вполне справишься без меня. Поверь мне, так будет лучше.       Смиренный тон Алана застал меня врасплох. Я ожидал, что он высмеит меня, упрекнёт в неблагодарности и в очередной раз напомнит о том, что я перед ним в неискупимом долгу. Я приготовился к нападению, а вместо него получил капитуляцию.       — Ладно, Свенсон. Давай забудем.       — Давай! — Алан кивнул оживлённо. — Тут неподалёку открылся новый кабак. Я там ещё не был, но говорят, что бараньи отбивные — отвал башки. И эль привозят из новой пивоварни. Угощаю!       Он уже поднял было руку, чтобы обнять меня за шею, как в старые, добрые времена, но я уклонился.       — Я не это имел в виду.       — А что тогда? — спросил он невинно.       — Свенсон, я не хочу больше вести рубрику.       Алан прищурился, точно пытаясь разгадать загадку.       — Ну и шуточки у тебя, Гринвуд.       — Я не шучу. Я на полном серьёзе. Не хочу больше писать для вашей газеты. «Империя» как-нибудь без меня обойдётся.       — Ну это уже перебор. Рановато жечь мосты. Тебе не кажется? Ну, повздорили мы. Хлебнули лишнего и сцепились. Чего не бывает с друзьями?       — Свенсон, мы не друзья. Никогда ими не были. Мне осточертело притворяться. Я чуть было не добавил, "Молли никогда не выйдет за тебя замуж."       Алан спрятал руки в карманы клетчатых брюк и отпрянул.       — Хорошо, пусть будет по-твоему. Продолжай дуться на меня. Твоё право. Но чем Армфилд провинился? Это же его газета. Он рассчитывает на тебя.       — Передай ему мои извинения. Он действительно ничего дурного мне не сделал. Алан несколько раз облизнул разбитую губу, подбирая слова.       — Гринвуд, я понимаю, что ты единственный ребёнок, но Христа ради, хоть раз в жизни подумай о ком-то кроме себя! Aрмфилд ещё не отошёл от похорон, а ты ему такую свинью подкладываешь. Это его добьёт.       — Не добьёт, — ответил я хладнокровно. — Он без труда найдёт мне замену. На таком уровне может писать любой первокурсник. Сколько их бегает по коридорам! Я сам недоволен своей писаниной. Kорпел над этой проклятой статьёй, а она всё равно вышла коряво. Даже стыдно подписывать своим именем.       — Зря. Армфилд так не считает. А читатели и подавно. Последний выпуск расхватали за два часа! Проглотили, не жуя. Это всё, что имеет значение.       — Ну, да. Я уже понял, что моё мнение никого не интересует.       — Никого, ровным счётом. Гринвуд, быть может, мы больше не друзья, но мы пока ещё коллеги. Я не прошу тебя выгнать бельгийцев из Конго. Я прошу тебя лишь задвинуть свои детские обиды ради нашего общего дела.       — У нас нет общего дела. Честно говоря, мне было тошно писать эту пафосную чушь. Люди не такие дураки. Они поймут рано или поздно.       Судорога боли пробежала по веснущатому лицо Алана.       — Это всё моя вина. Я треснул тебя по башке, и у тебя мозги поехали. Теперь ты дважды калека: не только хромой, но и помешанный.       — Ты льстишь себе, Свенсон. Мои мозги всегда стояли на месте. И я умею ими пользоваться по назначению. От нашей славной державы останутся одни клочки. После беседы с капитаном я в этом убедился.       Если бы эти слова услышали мой отец и мистер Вейлан, они бы согласились с Аланом: Питер Гринвуд тронулся. Только тяжёлая черeпная травма могла толкнуть его на такие предательские мысли. Я сам не считал себя сумасшедшим. Внутри меня будто проснулся другой человек, который подвергал сомнению все былые постулаты. Я не мог не прислушиваться к этому новому голосу, который заглушал привычные клятвы и молитвы.       Во дворе перед корпусом несколько одноклассников лениво пинали мяч по моркому тротуару. Я испытал мимолётное искушение присоединиться к ним, но в последнюю минуту раздумал. Кровоподтёки на моём лице послужили бы пищей для любопытства и подтрунивания. Они бы не поверили, что Питер Гринвуд напился в кабаке и втянулся в драку.       Тут мне на глаза попался Робби Блер. Запрыгнув на скамейку, он махал руками, точно петух, пытающийся взлететь. Этот малый жил в потустороннем мире, который почти не пересекался с нашим, в мире, наполенном звоном старинных монет. Зная, что с ним можно было не здороваться, так как правила этикета не существовали для него, я тут же перешёл к делу.       — Комната твоего брата ещё свободна?       — Моя тоже скоро будет свободна, — ответил он, не глядя в мою сторону. — Выбирай любую. Я переезжаю к Элис. Как только обвенчаемся, соберу свои монеты и переберусь к ней. Это случится совсем скоро, через неделю.       — Вот это новости. А как же учёба? Разве ты не хотел сперва диплом получить? Робби спрыгнул со скамейки и принялся бегать вокруг неё на цыпочках.       — Помнишь мой день рожденья? После ужина, когда гости разошлись, мы с Элис повеселились на славу. Мы и раньше веселились, но на этот раз ... веселились без правил. Ты знаешь, я люблю правила. Никогда их не нарушаю. A она взяла и отменила их.       — Ну и везунчик ты, Блер.       Я чувствовал, что Робби был не прочь поделиться всеми деталями того приятного вечера. Он остановился, задумался и тяжело задышал через нос. К счастью, он вовремя одумался и сменил тему разговора.       — Хочешь услышать главную новость?       — Хочу.       — У меня теперь полная коллекция. Угадай какой подарок мне брат привёз из Америки.       — Серебряный доллар?       — Ну это само собой. А ещё он привёз стопку конфедератских купюр. Называются «серые спинки». Их напечатали целую кучу до гражданской войны. Думали что победят — болваны!       К своему стыду, я плохо знал американскую историю. Слыхал, что сорок лет назад была война между югом и западом. Кажется, из-за рабов.       — Я не против посмотреть на твою коллекцию. Можно?       — Так и быть. Только не трогай. Это тебе не какие-то фунты-стерлигни.       — Клянусь, что не трону.       В течении следующего часа Робби добросовестно заполнял пробелы в моё образовании. Я узнал всё про подъём и крах американского юга. Оказывается, среди солдат янки было немало ирландцев, покинувших родину. Между ними и чернокожими завязалась некая братская солидарность, что меня не удивляло. В Нью-Йорке был такой район, Пять Углов, в котором негры и ирландцы сожительствовали, заводили смешанные семьи. По улицам бегали смуглые ребятишки с жёсткими рыжими кудрями. Я бы многое отдал, чтобы своими глазами посмотреть на такое диво. Негров я видел только на картинке.       Робби говорил громко и монотонно, не глядя на собеседника. У меня болели уши, но душа отдыхала, потому что в неё никто не лез. Ему было всё равно, слушали его или нет. Когда мы пошли за моими вещами, Робби не предложил свою помощь. Он просто топтался рядом и рассказывал про марш генерала Шермана к морю.       К вечеру я уже расположился в свободной комнате, которую когда-то занимал его брат. Моё новое жильё чем-то напоминалo капитанскую каюту. Стены были облицованы древесиной и покрыты старыми звёздными картами. Под кроватью находились просторные выдвижные ящики. Наволочки и покрывало были сшиты из плотного тёмно-синего льна. У окна, выходившего на берег реки Лаган, была установлена подзорная труба. Содержание книжной полки не удивило меня: Редьярд Киплинг, Конан Дойль, Герберт Уэллс. Kазалось, я уже видел эту комнату во сне.       Супруги Блер приняли меня со сдержаным радушием, как старого друга семьи. Они явно пытались сгладить то факт, что Робби редко приводил в дом гостей. Мне дали знать, что стоимость проживания включала и ужин за семейным столом. Можете представить как я обрадовался перспективе вновь насладиться немецкой кухней.       К счастью, Блеры не стали терзать меня дежурными вопросами про учёбу и родителей. Ни слова про кровоподтёки на моём лице — за что я был несказанно благодарен. Отец семейства принялся рассказывать о новом зарождающемся проекте: трансатлантическом пароходе, который должен был стать самым большим судном в мире, и по его словам, непотопляемым.       — Чертежи ещё не утвердили, — говорил он. — Ещё пройдёт несколько лет пока мы приступим к строительству. На сегодняй день план таков: две четырёхцилиндровые паровые машины и паровая турбина. На нём будет восемь палуб: верхняя — шлюпочная, и под ней семь палуб.       Я пытался вообразить себе это титаническое творение.       — Непотопляемое, говорите? — спросил я.       — Как и всё, что выходит из нашей верфи, — ответил мистер Блер. — Скорее всего конструкцию доверят Тому Эндрюсу, моему хорошему знакомому. Этот тридцатилетний мальчишка не подведёт.       Напротив меня сидела Элис, бледная, сонная, блаженная. Морщась от запахов, она вяло ковыряла мясной пирог.       — Ну как, ваша знакомая оценила подарок? — спросила она вдруг. Я не сразу сообразил, что она обращалась ко мне. Я настолько был поглощён рассказом инженера, что её вопрос застал меня врасплох.       — Энциклопедия лошадей, — продолжала Элис терпеливо. — На испанском языке. Помните, Питер? Надеюсь, подарок понравился.       Вилка дрогнула в моих похолодевших пальцах. Я уже несколько часов не думал о том, что произошло в безымянном гарнизоне.       — О, да, — пробормотал я. — Очень понравилась.       — Я рада. Быть может, вас заинтересуют наши новинки. Toлько что завезли партию из Америки. У нас есть полный сборник Джеймса Фенимора Купера. «Последний из Мoгикан» — слыхали?       — Увы, нет.       — Зато ваш друг, Армфилд, упивается индейцами. Это его тайная слабость. Он носит в кармане амулет чероки. Подлинный или подделка — не знаю. Армфилд стесняется своих вкусов. А зря. В этом нет ничего зазорного. На родине Купера до сих пор читают взахлёб. Не всё, что выходит из Америки, грубое и пошлое. Я отложу для него один экземпляр. Скажите ему, когда увидите в следующий раз.       — Не знаю когда это случится, — ответил я. — Мы ... мы больше не работаем вместе.       Тонкая, блестящая бровь Элис поползла вверх.       — Этого стоило ждать. Между вами возник творческий конфликт?       — Я бы так не сказал. Мы не ссорились. Я просто отошёл в сторону. Скорее всего, колонку подхватит кто-то другой. Желающих достаточно.       Mистер Блер выдохнул с облегчением.       — Прекрасная новость.       — Вы так считаете?       — Ты слишком умён и талантлив для этой ...       — Для чего?       Я был очарован мистером Блером, и мне действительно хотелось узнать его оценку «Империи». У меня давно зародилось подозрение, что этот учёный муж не причислял себя к лоялистам. Мой отец назвал бы его либералом.       — Ничего, — ответил он, сложив салфетку. — Некоторые мысли лучше не озвучивать. Я рад, что ты сам пришёл к этому решению.