Северная элегия

      После королевского ужина и горячей ванны я подумал, что было бы неплохо закурить. Это желание казалось таким естественным. До этого я не прикасался к табаку, хоть отец мой дымил с товарищами непристанно, и потолок в гостиной приходилось несколько раз белить заново. Солдаты полушутливо предлагали мне закурить, но я отказывался. Всё-таки сказывалось пуританское воспитание мистера Вейлана. Но тут в одном из выдвижных ящиков я обнаружил шкатулку с сигарами. Рядом лежала полупустая упаковка спичек. Грех сам просился мне в руки! Встав перед зеркалом, я попытался повторить движения отца. Когда он зажигал сигару, это выглядело так легко и непринуждённо.       Глубокий вдох — и едкая горечь обволокла мне нёбо. Ещё один вдох — и горло сжалось. Лишь бы мой кашель не услышали хозяева. В подобных навыках нужно упражняться без свидетелей. Закутавшись в махровый халат, наброшенный поверх льняной пижамы, я ходил босыми ногами по ковру. А горечь уже текла по жилам. Ну вот, теперь я на шаг ближе к геенне. Для полной испорченности мне не хватало лишь одного. Но это тоже должно было случиться рано или поздно. Ведь Робби Блер смог. А чем я хуже него?       Похоже, Элис осталась ночевать в доме жениха. Я слышал её усталый смех в коридоре. Молодая вдова, у которой уже есть ребёнок и собственный доход, может себе позволить некоторые вольности, тем более, что до свадьбы оставалось шесть дней. Не буду лукавить и утверждать, что в моём сердце не было места зависти, которую мистер Вейлан считал одним из страшнейших грехов. Проведя несколько часов в доме Робби, я понял, почему сверстники позволяли себе над ним смеяться. Родись он невзрачным, бедным, в семье пьяниц, к нему бы так не цеплялись. Велика ли забава пинать того, кого судьба и так обделила? Это всё равно, что раздавить медленно ползущего жука. Даже у самых конченных задир сохранны какие-то задатки сострадания. А за что было жалеть Робби, красавчика и баловня? Родительские денежки были заработаны честным трудом, не на каких-нибудь алмазных приисках. Отец строил исполинские параходы, а мать, как выяснилось, преподавала статистику в институте для медсестёр. Сам Робби лишь смутно осознавал свои привилегии. Ему не приходило в голову пользоваться ими сполна, как это сделал бы обычный мальчишка на его месте. Единственное, чем Робби гордился, что он по-настоящему ценил, была его коллекция. Старинные деньги интересовали его куда больше настоящих, современных, на которые можно было что-то купить. Самой жестокой шуткой было бы украсть его конфедератский доллар. Вот это действительно поразило бы его в самое сердце. A eсли бы началась война с Германией, он бы и не заметил. Человеческие перепитии пролетали у него над головой, едва задевая русые вихры. Он жил в тёплом коконе, в который мало что попадало извне. Родители не дёргали его за странные ужимки и потакали его своеобразным увлечениям. Родись он в семье Гринвудов, его бы, скорее всего, упекли в приют для слабоумных — а таких учреждений в нашем славном государстве было предостаточно. Я принимал эту мысль без сокрушения, без осуждения. Мой отец, который не смирился до конца с моей хромотой, не допустил бы, чтобы такой ребёнок попался на глаза его сослуживцам. А Кэтрин врядли стала бы возражать. Не так сильно в неё было материнское чувство чтобы заставить её перечить мужу. Мальчишке ничего бы не светило кроме стен лечебницы, из которой живыми не выходят.       К счастью, супруги Блер были слеплены из другого теста. Они таскали своего сына по всем публичным мероприятиям и не сочли лишним засунуть его в университет. Ведь диплом не помешает — как и свидетельство о браке. Робби даже не пришлось обхаживать и завоёвывать женщину, как это приходится большинству мужчин. Родители и об этом тоже позаботились. Я понимал, что Элис видела в женихе, помимо приятной наружности и наследства. Его странности были ей на руку. Этот чудак абсолютно не посягал на её свободу. Такая женщина как Элис не потерпела бы ревнивца или деспота. А в лице Робби она обрела удобного любовника. Ублажив её, он возвращался к своим забавам. Он не спорил, не придирался и вообще почти не разговаривал. Повезло молодой вдове! Видать, ей нравилось, что он с ней вытворял, если она сама, по его словам, отменила все правила.       «Ничего, и моя очередь подойдёт,» думал я, натягивая на голову толстое одеяло, уже наполовину провалившись в сон. «Молли Прайс будет моей. При чём, скоро.»       И действительно, через несколько мгновений, мои пальцы теребили пуговицы на её блузке. Я шёл к своей цели настойчиво и размеренно, не боясь пощёчины. Мы целовались, не как в первый раз, тыкаясь носами, а со знанием дела. На мне почему-то был отцовский мундир, и почему-то меня это не удивляло. А ведь для офицерского сына нет страшнее кощунства, чем надеть отцовскую форму для забавы. В том мире, в который занесла меня фантазия, я сам был военным. Впервые я себе таким снился. Подобные мысли меня не посещали наяву. Слишком рано мне дали знать, что не было мне туда дороги. А тут я вполне уверенно бормотал между поцелуями, что мы разобьём немцев за месяц, потопим все их подводные лодки. Молли тихо посмеивалась, называла меня бахвалом, но не противилась моему натиску.       Когда я расплёл ей косу, её пряди точно ожили, змеями обвившись вокруг моих пальцев. Когда я наконец высвободил руки, на них была кровь. В тот же миг военная форма вспыхнула на мне. Я не испытывал боли, а просто стоял и смотрел, как языки лижут серо-зелёный мундир. Молли смеялась. Багровые ручейки струились по её шее и лицу. Вокруг нас кольцом собрались волки. Ух глаза светились, точно тлеющие угли. Мимо бесшумно проскакал Ахилл, не дотрагиваясь копытами до земли. От его гривы тоже летели искры.       Резкое пробуждение сопровождалось чувством досады. Будешь знать, Гринвуд, как курить на ночь глядя! Сон оборвался на самом интересном месте. Я не сомневался, что продолжение ещё последует. Если бы я рядом оказалась мать, я бы поделился с ней этой чертовщиной. Она увлекалась толкованием снов. Не подумайте, что я скучал по Кэтрин. Просто мне было бы любопытно услышать её мнение. Как-то в разговоре с Элизой Дарвелл она сказала, что огонь — это не наказание, а освобождение. Огонь пожирает ненужное, всё то, что мешает дышать и видеть. Я хватался за это объяснение в попытке успокоить себя, a тревога нарастала с каждым рывком стрелки на морских часах, тикавших у меня над головой.       Хоть я и лежал в одной из самых тёплых и уютных постелей Белфаста, у меня стучали зубы. Дом Блеров, этот оазис справедливости, гостеприимства и прогресса, был лишь временным убежищем. При всём желании, я не мог нырнуть в горсть старинных монет и затеряться среди них.       Судорожно пыхтя в подушку, я подпустил к себе мысли, которые так упорно отгонял на протяжении нескольких дней. В доме капитана произошло что-то похлеще нашей драки с Аланом, и кровь пролилась не только из наших горемычных голов. Я стал свидетелем жуткой расправы, но сам почему-то был помилован. Меня отпустили, но не на свободу.       Я понял, что уснуть мне повторно не удастся. Около четырёх утра я выбрался из постели, набросил пальто поверх пижамы и вышел на пристань, скупо освещённую фонарями. Обычно на ней можно было повстречать рабочих и моряков в любое время суток. Ведь Белфаст никогда не погружается в сон полностью. На этот раз пристань была безлюдна и необычно безмолвна, будто все звуки впитал себя вязкий туман. Ухватившись за холодные перила, я смотрел в свинцовую бездну у меня под ногами. Я был бы рад услышать свист ветра или плекс воды. Что угодно, лишь бы нарушить эту тишину. И моё желание исполнилось!       — Нехорошо ты поступил, Гринвуд.       Это точно не был голос моей совести. Она не говорила с ирландским акцентом. Говорил человек стоящий у меня за спиной. Я чувствовал на затылке подогретое спиртом дыхание. Я даже не мог назвать его незнакомцем, так как уже где-то слышал его голос.       — Стой смирно, не оборачивайся, — продолжал человек. — Иначе мне придётся сломать тебе нос.       — Ломайте на здоровье, — ответил я. — У меня уже череп проломлен. Подумаешь, ещё одна трещина.       — Я бы не хотел этого делать. Ты нам нужен, сын офицерский.       Не скажу, что его слова меня удивили. Я знал, что меня выбрали для какой-то богомерзкой миссии.       — А больше никого не могли найти во всём городе? Что, на мне свет клином сошёлся?       — Представь себе, сошёлся. Ты за полгода успел отличиться, нажить кучу поклонников. Мы в их числе, между прочим. Так гладко брехать — дар Божий. Что же ты так? Рубрику бросать ... Читатели будут разочарованы. Подразнил их статейкой и замолк. Некрасиво.       За спиной у меня чиркнула спичка, и в в чёрной глади отразилась крошечная вспышка света.       — Что вы сделали с Прайсами? — спросил я.       — Освободили их от боли. Назовём это так. У капитана больше не болит спина. А у его жены не болит сердце.       Примерно такой ответ я и ожидал.       — Где их дочь?       — За мисс Прайс не тревожься. Она в безопасности. Уверяю тебя, сейчас ей лучше, чем было неделю назад. Его Величество не обидит сироту.       Значит, вот как они называли своего вожака. Видно, он был занят своими королевскими делами, раз не пришёл на встречу сам а выслал одного из своих приспешников.       — А кто сделал мисс Прайс сиротой? — спросил я.       — A oна уже давно сирота. Cчитай, что с рождения. Тебе известна история о её брате-близнеце, которого угробил капитан?       — Известна.       — Ну вот. Теперь у мисс Прайс появилась настоящая семья, о какой в детстве она не мечтала. Целая куча братьев. Впервые в жизни, она не одна. Тебя это должно радовать. Ведь ты любишь её.       — Какое вам до этого дело?       — Что значит, какое дело? Разве мы похожи на зверей? Для нас любовь — святое, даже такая смешная и щенячья как твоя. Ты любишь мисс Прайс и желаешь ей добра.       — Что от меня требуется? Молчать?       — Не приведи, Господь! Нет, ты будешь продолжать воспевать героизм капитана Прайса в своих статейках. Это то самое топливо, на котором пыхтит Белфаст. Пусть и дальше пыхтит. Пусть все думают, что старик Прайс живёт и здравствует.       — А если я откажусь?       — Глупости. С какой стати ты откажешься? Разве ты не знаешь, что тебя ждёт за неподчинение королевской воле? Помнишь похороны после праздников? Твой панегирик выбил у меня слезу. Как уходят герои ... Думаю, тебе не составит труда прочитать нечто подобное над гробом собственного отца.       — А мой отец-то тут при чём? Что он сделал вам?       — Забавный вопрос. Что сделали английские офицеры с нашей страной? Куда ни повернись, везде эти мундиры блевотного цвета. Семьсот лет по нас топчутся. Язык наш вытоптали, обычаи. Морили нас голодом полвека назад. Всё им мало. Вот ты родился англичанином в чужой стране. Твой дряхлый учитель тебе это объяснил? Нет, конечно. Учил тебя так, как ему было велено.       — Я никому из ... вас не вредил. Я таких как вы вообще почти не видел.       Это была правда. Я на самом деле почти не попадались коренные ирландцы, а тем более, недовольные порядком вещей.       — Откуда же мы возьмёмся в Балликасле? Oтец надёжно тебя упрятал. Привыкай. Нас с каждым днём всё больше. Привыкай к нашему говору, нашим песням. Пора уже с этим безобразием покончить. И это случится очень скоро. Я понимаю, тебе чихать на Майора — как впрочем, и ему на тебя. Если он выпадет за борт шхуны, ты не будешь сильно горевать. Но помимо него у тебя ещё есть мать. Вроде, вы друг другу не враги. Ей надо доносить своего горемычного отпрыска. Вот будет досадно, если она родит раньше срока ещё одного калеку. Но ведь это этого не дойдёт. Ты сделаешь всё, что Его Величеству угодно. Он так мало просит от тебя. От тебя не требуется особых жертв. Просто продолжай делать то, что тебе так хорошо даётся. И ты сделаешь это с радостью. Ведь в глубине души ты наш, Питер Гринвуд, сын офицерский. И песня наша тебе полюбилась. Всю запомнил, нота в ноту. Мычишь её под нос. Слух у тебя отменный.