Северная элегия

      В тот день я впервые пропустил лекции в университете. Сославшись на плохое самочувствие, я заперся в комнате и посвятил следущие три часа написанию следующей главы вымышленных мемуаров. Никогда ещё я не трудился так гладко и плодотворно. Перо скользило по бумаге точно конёк по льду. Я не обременял себя целью писать правдоподобно. Правда всё равно никого не интересовала. Так почему бы не дать ход фантазии? Я мысленно пробежался по репертуару современных авторов, которые писали в приключенческом жанре. Кое-что позаимствовал у Конана Дойля, а кое-что у Киплинга. Решил, что не будет лишним описать встречу с черконожими местными жителями. Английский офицер угощает скотчем зулусского вождя! Почему бы и нет? В полдень я уже стоял на ковре перед Армфилдом.       — Извини за задержку, — сказал я ему, передавая чистовик в папке. — У меня пару дней башка трещала. Надо было отлежаться. Надеюсь, конечный результат того стоит.       Главный редактор, обычно скупой на эмоции, принял меня с радушием библейского старца, привечающего блудного сына.       — Я знал, что ты вернёшься. Вот почему я никому не предлагал задание. Это твоё детище, Гринвуд.       — Хромое детище.       — Никто его кроме тебя не поставит на ноги. Свенсон до сих пор такого мнения. Не знаю, что там стряслось между вами. Слава Богу, меня там не было. Иначе кровоподтёки были бы у всех троих. Всё это ерунда. Надеюсь, мистер Блер не вышвырнет тебя на улицу. Он не жалует нашу газету.       — Вообще-то, он вполне терпим, — вступился я за инженера.       — Ещё бы! У его бесноватого сынка впервые появился друг. Старик на что угодно готов закрыть глаза, лишь бы Робби не бродил один после лекций. Ей Богу, Гринвуд, не знаю как ты всё это терпишь. Жить под одной крышей с этим чудаком. Слушать его бредни.       — Робби не так уж и плох. Я уже привык. С ним бывает интересно.       — О, Гринвуд! Ты святой.       Я отнюдь не чувствовал себя святым. Мне даже хотелось, чтобы меня поскорее разоблачили и наказали.       В этом мире был один человек, которого я не мог обвести вокруг пальца, под взором которого я сознавался во всех своих детских шалостях — мистер Вейлан. Мы не виделись с тех пор, как я зашёл к нему перед праздниками чтобы извиниться. В тот раз мы не договорились о повторной встрече. А я даже не знал, сколько времени у меня осталось, как долго меня собирались держать живым. Меня почему-то не удручала мысль о том, что я больше не увижу родителей. Старый учитель был единственным человеком из прошлого, с которым хотелось ещё хоть разок встретиться перед смертью.       Распрощавшись с Армфилдом, я направился к кирпичному особняку в Холиленде.       Дарёный «Морс» стоял под навесом перед флигелем как прежде. Я заметил, что краска на корпусе начала тускнеть, а кожа на сидении растрескалась. По крайней мере, было очевидно, что автомобилем пользовались по назначению.       — Почему ты не на лекциях? — спросил мистер Вейлан.       — Мне не здоровится.       — Тогда почему ты не в постели?       — Мне не лежится.       — Не похож ты на больного, мальчик мой. А я видал тебя с лихорадкой.       — Мне на самом деле плохо.       — Тогда спасибо, что принёс заразу в наш дом. Нам как раз этого не хватало.       — Это не заразное. Не бойтесь. Это не грипп и не корь.       От неловкого объяснения меня спасла его сестра. Амелия Кроули появилась как нельзя более кстати, шурша тафтовой юбкой. На ней было узкое пальто с лисьим воротником и агатовыми пуговицами. Экономка не могла позволить себе такие наряды. Из чего я сделал вывод, что хозяйка дома отдавала Амелии свои обноски, которые та ушивала себе по размеру. В руках у неё была довольно ёмкая плетёная корзина, набитая всякой снедью. Я уловил запах свежего хлеба и копчёной колбасы.       — Куда ты собралась? — спросил мистер Вейлан, подозрительно покосившись на корзинку.       — В богодельню. Отнести гостинцы инвалидам.       Её ответ показался мнe, честно говоря, отрепетированным. Учителю тоже так показалось.       — Виски тоже для них?       — А как же? Косточки хрупкие погреть. Ты боишься, что у меня появился новый воздыхатель?       — Я ещё не забыл твоего последнего ... и к чему это привело.       Амелия положила обтянутую перчаткой руку на седую голову брата.       — Арчи, не будь таким злопамятным и таким подозрительным. Где твоё христианское великодушие, которое ты проповедуешь?       У Амелии хватило ума убрать руку до того как брат стряхнул её. Учитель не терпел нежностей, тем более когда их проявляли с явной издевкой. Младшая сестра держала его за дурака и даже не пыталась придумать более или менее правдоподобную отговорку. Примерно так же он бы отреагировал, если бы ученик сказал ему, что собака съела атлас.       — Хорошо, — сказал он, — я пойду в богодельню с тобой. Ты права. Давненько я не делал ничего богоугодного. Помогу донести корзинку. Она на вид тяжёлая.       — А как же твой гость?       — Он пойдёт с нами.       — Глупости. Смотри, мальчик едва на ногах держится. Вот-вот по стенке сползёт. Завари ему чай, свой любимый пустой чай без сахара. А я вернусь через пару часов. Ты даже не заметишь, что меня не было. Да не смотри на меня так, Арчи. Клянусь, у меня нет от тебя никаких секретов.       Действительно, Амелия не производила впечатление женщины, которая хотела выскользнуть из дома незаметно. Слишком броским был её наряд, слишком громоздкой была ноша.       Когда её шаги затихли, я рухнул на кушетку в прихожей.       — Молитесь за меня, сэр.       — Я каждый день за тебя молюсь.       — То, что со мной сейчас происходит, это не «каждый день». Зачем я приехал в этот проклятый город? Если бы я поехал в Эдинбург, как и было задумано, ничего бы не случилось.       — У меня довольно убогое воображение, мальчик мой. Если ты хочешь играть в угодайку, то игра протянется весь день. Говори прямо. Кто тебе нужен: доктор или адвокат?       — Мне нужен священник, который отпустил бы мои грехи. Где мне найти такого? Почему я не католик? Как они ловко устроились, однако. Исповедовались и забыли. Я понимал, что несу чушь. Видя, как я дрожу, мистер Вейлан набросил на меня вязаное покрывало. Я занимал всю кушетку, и ему даже негде было присесть. Скрестив руки на груди, он стоял надо мной.       — Что же стряслось? В такую историю ты вляпался?       — Я не могу вам этого сказать. Меня услышат.       — Кто услышит?       — Они. Они ... везде. Будут последствия для всех, тяжёлые последствия. Для вас, для моих родителей ... Польётся кровь. Она уже льётся. Я даже не могу пойти в полицию.       Учитель держался на удивление спокойно. Его не испугали мои слова.       — Если ты пришёл, чтобы свалить часть бремени на мои плечи, то считай, что попал в нужное место. Мне не привыкать. Если мой груз меня до сих пор не придавил, то что ещё один камушек?       — Этот камушек размером с гору Слив-Донард. — В глазах Господа — это камушек.       Мистер Вейлан вышел на кухню и через несколько минут принёс высокую кружку с чаем. Я аромату ромашки примешивался запах спиртного.       — Учитель, — пробормотал я изумлённо, — с каких это пор?       — Амелия держит эту дрянь в доме. Я ей не указ. Это её жильё. А ведь это гадкое пойло и сделало её вдовой. Пей, горе луковое. Небось, не в первый раз нюхаешь виски. Представляю, что творится в общежитии.       Я с трудом принял вертикальное положение. Отхлебнув из кружки, я поморщился — учитель не поскупился на спиртное и сахар. Должен признать, эта смесь сработала по назначению. По крайней мере, дрожь в теле начала униматься.       — Мистер Вейлан, я и правда не могу рассказать вам, что случилось. Я не преувеличиваю и не пытаюсь завести игру. Оно так и есть на самом деле. Лучше вы мне расскажите ... Чего такого натворил ваш племянник? За что вы от него отреклись?       — Я не отрекался от него. С чего ты взял, что я это сделал?       — Но вы сказали, что он "вроде как умер".       — Это верно. Того мальчика, которого я помогал воспитывать, уже нет. Моя история тебе известна. Я рано овдовел, так и не став отцом. Амелия тоже рано похоронила мужа. Этот Кроули был пьяницей и балагур, родом из Скибберина, и этим всё сказано. Если ты помнишь наши уроки географии, Скибберин — крайний юг, также как твой родной Балликасл — крайний север. Ну вот, Кроули доигрался, что его в драке ножом пырнули. Вроде неглубоко, но он за несколько минут кровью истёк. Мы с Амелией вдвоём пытались воспитывать мальчишку. Он был высок, красив, остр на язык. Любую науку, любое ремесло схватывал на ходу, не прилагая усилий. Сам научился рисовать, играть на скрипке. Мать ему всё позволяла. Чёрные кудри его гладила. Невелико удовольствие перечить матери, которая во всём потакает. А молодецкая потребность бунтовать никуда не делась. И когда пришло время, он взбунтовался не против своей матушки, а сразу против государыни нашей. Не много, не мало. Примкнул к шайке смутьянов. Они его в такое болото затянули.       — Контрабандисты, что ли?       — О, если бы! От этой грязи легче отмыться. Те самые националисты завербовали его. Ирландское республиканское братство — вот как называлась эта шайка. У них было ещё другое имя: фении, в честь сказочной дружины Финна МакКула.       — Верю вам на слово, — сказал я. — У нас ирландские сказки были не в почёте.       — А теперь ты понимаешь почему. Эти смутьяны возомнили себя богатырями, о каких легенды слагают. Думаешь, им было трудно заморочить голову мальчишке, который без отца рос? Он имя своё исковеркал на гэльский лад. А имя у него было звучное, королевское — Эдуард. Так он себя начал Эмоном звать. Всё с подачи этих нехристей. У них и в Штатах, и в Канаде есть союзники. Помнишь наши уроки истории? Мы же проходили с тобой фенианскую динамитную кампанию?       — Смутно.       — Это ты запомнил смутно. Я тебе рассказывал чётко и подробно. Весь Скотленд Ярд стоял на ушах в восьмидесятые. Ну вот, мой племянник принимал в ней участие. Его арестовали в Лондоне зимой ‘85 года. Дуралей притащил самодельную бомбу к мосту! Я не был на суде, но слыхал, что держался он засносчиво. Быть может, в глубине души он хотел быть пойманным. Есть же такие, что любят страдать на публику. Воображают, будто терновый венец им к лицу.       — Его жёстко наказали?       — Жёстко. Упекли в Пентонвильскую тюрьму в Ислингтоне. Заточение похлеще каторги. Сначала хотели в Австралию сослать, но решили, что на том конце света уже хватает ирландских бандитов. Он и в Пентонвиле умудрился нарваться на неприятности. Задирал одного охранника. Как его фамилия была? Праэд ... Праиор ... Прайс! Охранник тот ещё совсем молодой был, а вернее, старик в теле двадцатипятилетнего. Бывший вояка. Со спиной у него было худо после Трансвааля, да и с головой тоже. Он сразу ополчился на моего племянника. А мальчишка сам его дразнил песнями бунтарскими, за что получал сполна. Этот Прайс бил его, ледяной водой обливал, голодом морил. Это тянулось пару лет, пока Прайса не превели. Эдуард поклялся, что убьёт его, когда выйдет на свободу. Грозился перебить английских офицеров. Конечно, всё это со слов посторонних. Не всегда разумно верить слухам — как, впрочем, и отметать их.       — Вы ни разу не навещали племянника?       — Зачем? Думаешь, он хотел видеть своего дядьку-лоялиста? Не нужны ему мои молитвы да упёрки. Амелия ездила в Лондон один раз — а дорога не близкая — так он и с родной матерью не пожелал говорить. Отрезал всё, что осталось от кровной родни.       — И как Амелия это пережила?       — По мнению нашего пастора, она недостаточно горевала. Мать преступника, как-никак. По-хорошему она должна была бы умереть от стыда. Этого не произошло. Амелия не из тех, что рвут на себе волосы и посыпают голову пеплом. Ни слезинки не проронила за всё время. Поверишь ли? Последний раз плакала когда разбила коленку в трёхлетнем возрасте. Говорит загадками, усмехается, поёт себе под нос. Как видишь, жизнь её не закончилась. Я поначалу переживал, что она не сможет найти работу, что ей будут везде отказывать. Но, как оказалось, переживал зря. Сестрёнка подыскала себе уютное местечко. Хозяйка любит её и не перегружает. А работает Амелия, скажем прям, спустив рукава. Лично я бы её никогда не нанял. А хозяйка ей всё спускает. Дарит ей свою одежду, почти неношенную. Даже ключ ей дала от загородного дома, чтобы Амелия могла там отдохнуть от столичной суеты. Было время, я сокрушался из-за того, что она не выучилась на учительницу или медсестру. А теперь вижу, как славно она пристроилась. Зачем ей стонущие пациенты или стоящие на ушах дети? Tут покой и море свободного времени.       Учитель взял у меня из рук пустую чашку. Я уже клевал носом. Переживания и открытия последних суток подействовали ошеломляюще на неверную систему. Моё тело походило на перегревшийся мотор, который давал сбои и готов был вот-вот заглохнуть.       — Так вы не знаете, выпустили вашего племянника или нет? — спросил я, стараясь не упустить мысль. — Где он сейчас? Удалось ли ему осуществить свой план?       — Знаю, что ему несколько раз ему накручивали срок за то, что буянил. Признаюсь, мне страшно вообразить себе какой он сейчас. Может, у него клыки выросли, шерсть серая на спине. Иногда мне кажется, что я вижу его в толпе. Каждый высокий, чернявый мужчина за тридцать ... От семейной фамилии не уйдёшь. Всё-таки, у нас дикие предки. Эдуард и Амелия, одной крови — волки. А я почему-то превратился в сторожевого пса.       Покачиваясь из стороны в сторону, я замычал заветную мелодию. Мне вспомнился отрывок разговора с мистером Биггером в поместье «Ардри». Мечтатель-историк поведал мне своим протяжным голосом, что весь мир — это кельтский узел, не имеющий ни начала, ни конца. Чужих людей, в сущности, нет. Все мы приходимся кем-то кому-то. Кельты понимали, как устроена вселенная. Впрочем, и у других народов есть похожие символы. И у волков, и у собак общая кровь, хоть они друг друга не узынают и рычат. А если собрать все мелодии Ольстера и подвергнуть дистилляции, как зерно, то получится «Северная элегия».