Северная элегия

      — Нет у меня таких книжек, ни на полках, ни на складе, — негодующе прошептала Элис. — Зачем тебе такая гадость?       — Для общего развития.       — Для общего развития у меня есть для тебя учебник по астрономии. Могу подарить бесплатно. Ведь ты теперь, считай, родственник.       Час назад скромный свадебный кортеж покинул церковь Св. Георга. Гости собрались в банкетном зале на Северной улице. С минуты на минуту должны были подать обед. Из кухни уже тянулся запах отварной телятины. Похоже, невеста, в её интересном положении, находила этот запах невыносимым, так как она спряталась в тёмном углу гардеробной, где наш разговор и происходил. Исчезновение Элис ничуть не смущало жениха. Он бегал по залу на цыпочках, с расстёгнутым фраком, издавая монотонные звуки, похожие на рычание пароходной турбины. За ним по пятам бегал маленький пасынок, копируя его движения.       — Ты права, — ответил я. — Блеры меня, можно сказать, усыновили. Значит, я прихожусь тебе деверем. Вот почему я не понимаю, что мешает тебе мне помочь. Если ты сама не держись такую «гадость» в каталоге, то наверняка знаешь, где её раздобыть. Уверен, что есть такие книги в печати. Да ещё и с картинками.       Чтобы вы знали, речь шла об истории ирландского национализма. У меня вдруг возникло желание почитать про республиканское братство, восстание 1867 года, аграрную агитацию 80х годов и Чарльза Парнелла, аристократа-либерала, который защищал интересы ирландцев в парламенте. Красавице Элис моё увлечение показалось диким и извращённым, почти преступным. Любые разговоры об ирландском патриотизме, об отделении от Великобритании вызывали у неё конвульсии. Обычно она вела себя сдержано и не выражала ярких эмоций, как и пристало хозяйке книжного магазина, куда приходят покупатели самых разных политических убеждений. Но стоило кому-то заикнуться о гэльском возрождении, и её тонкие ноздри начинали раздуваться. Я наивно думал, что в честь такого радостного события она снизойдёт и порекомендует пару книг. Я ошибся. В тот день Элис не была настроена на поблажки. Более того, мне казалось, что ей не терпелось покинуть банкетный зал.       — Скорее бы всё это закончилось, — пробормотала невеста. — Голова раскалывается. Она сняла жемчужный обруч, давивший ей на виски, и принялась вытаскивать шпильки из причёски. Медные локоны, один за другим, падали на плечи, прикрытые белым кружевом.       — Всё в порядке? — спросил я.       — Нет. У свёкра крупные неприятности. Его репутация и карьера под угрозой.       Элис не было свойственно преувеличивать для красного словца. Она бы не стала разбрасываться такими выражениями без веской причины.       — Что случилось?       — Разве ты не слыхал? Позавчера затонул маленький чартерный параход «Принц Генри». На нём было несколько военных. Плыли в Ливерпуль. Не знаю всех тонкостей. Свёкр в полной прострации. Ведь это было его творение, его гордость. Маленькое, но надёжое судно, идеальное для коротких рейсов. Говорят, что в котельне начался пожар. Пароход пошёл ко дну за несколько минут. Никто не выжил. Солдаты не сообразили толком что случилось. Такое впечатление, что это был не просто пожар, взрыв. Быть может, в грузовом отсеке находился порох. Мало ли что? Турбину разнесло на кусочки. Лейтенант, который посадил своих людей на пароход, утвержает, что никакого огнеопасного груза на борту не было. Стало быть, изъян в самой конструкции турбины. Не сработала система охлаждения. Намного проще всё списать на халатность инженера. Сейчас идёт расследование. А пока что свёкра отстранили от работы. Какое счастье, что Робби блаженный, и не понимает, что вокруг него происходит. Он знает, что пароход утонул, но не понимает, какой это урон для его отца. Мистер Блер принял чудовищную дозу успокоительного, чтобы худо-бедно держаться в церкви. Ему нельзя увлекаться морфином. Сердце барахлит.       — Да, неприятная ситуация, — протянул я. – Здесь какая-то недоразумение. Вот увидишь, его обязательно оправдают.       — Откуда такая уверенность? С чего ты взял, что его заинтересованы оправдать? Наоборот, его хотят стереть в порошок. Конкуренты уже пляшут победный танец. Ты думал, у него на работе одни друзья? Знаешь, сколько желающих занять его должность? Так что, наслаждайся сегодняшним обедом сполна, ибо грядут голодные времена.       — Но вы с Робби прорвётесь, не сомневаюсь. Вы же любите друг друга. Она посмотрела на меня так, будто я ей сказал, что младенцев находят в капусте. Её пальцы беспощадно гнули зубцы на обруче.       — Видно, что ты сам никогда не любил — раз считаешь, что любовь всесильна.       — Разве это не так?       — Издеваешься?       — Ничуть. Я бы не осмелился играть с твоими нервами.       — Прости. Я забыла, с кем имею дело. Сколько тебе лет?       — Восемнадцать.       — А рассуждаешь как четырнадцатилетний. Паровозики, кораблики, воздушные шары и любовь, которая возвращает покойников с того света. Ты всё ещё веришь в эти бредни?       — А ты не веришь?       Шумно выдохнув, Элис откинулась на спинку стула.       — Запомни: любовь — первая гайка, которая слетает, когда начинаются трудности. Никчемная, назойливая штука, которая только отвлекает от дела. Любовь не помешала моему первому мужу лечь под падающую балку. Несомненно, Альберт думал обо мне, когда полез плечом к плечу с рабочими. Этот болван верил в равенство классов, и у него проскальзывали порывы слиться с народом. Знал бы он, какую размазню оставил после себя. Хозяин похоронного бюро мудро посоветовал держать гроб закрытым. Но меня чёрт дёрнул приподнять крышку и заглянуть внутрь чтобы убедиться. Каждое утро я пудрила нос, прикрывала затёкшие глаза краем шляпки и шла на работу в магазин. У меня был шестимесячный ребёнок, которого я держала в корзинке под прилавком. Уже три года я добросовестно закрашиваю свои седины хной. Порошок такой из Индии, для занятых англичанок.       — Никогда бы не подумал. Обещаю, что не выдам твой секрет Робби.       — Говори. Ему всё равно. Я крашусь не для него, а для покупателей. Может, кто-то извлёк пользу из любви. Если ты сможешь избежать этой нелепицы, ничего не потеряешь, уверяю тебя.       — Поздно. Я уже влюбился.       — Тем хуже для тебя.       Мне не верилось, что Элис говорила искренне. Та самая женщина, которая продавала сборники сказок и соннет Шекспира, не могла там думать.       — Последнее время меня не умиляют странности Робби, — продолжала она. — Если его семья обнищает, что станет с ним? Он за всю жизнь не заработал ни шиллинга. Даже диплом не получил. На него нельзя рассчитывать. Eщё один груз для моих плеч. А начало было такое многообещающее! Я настроилась разделить все блага и удачи семьи Блеров. Похоже, придётся разделить и невзгоды. Вот с чего начинается моя семейная жизнь. Признаюсь, не думала, что это случится так скоро. Мне и своих невзгод хватало. Ты, наверное, осуждаешь меня за меркантильность.       — Я ... я всё ещё перевариваю услышанное. У меня ... картина в голове.       — Осуждаешь. Пялишься в пол и думаешь: «Какая алчная пиявка, присосалась к благочестивому семейству.» Пойми, я всю жизнь была вынуждена работать. В этом разница между мной и свекровью. Она преподаёт статистику чтобы не скучать дома. И то, начала заниматься этим, когда ей было хорошо за тридцать. А я с девяти лет свою за прилавком отцовского магазина. Меня уже тошнит от запаха книг. Представь себе, они тоже могут надоесть. Я до сих пор зла на Альбертa, который почти ничего мне не оставил. Работал за гроши, не просил повышения. Из-за него я вынуждена выходить замуж за этого юродивого мальчишку. Да, могло быть и хуже. Робби молод, красив и ... вполне обучаем некоторым вещам. На его месте мог оказаться гнилой старикашка. По крайней мере, до Робби приятно дотронуться. На этом его достоинства заканчиваются. А если ребёнок родится такой как он? Господи, лучше бы не родился. Зачем я во всё это ввязалась? Что мне мешало оставаться молодой вдовой?       Я продолжал оправдывать Элис в душе, уверяя себя, что это было лишь временное помутнение рассудка. Хорошо, что больше никто не слышал этих слов. Хорошо, что на моём месте не оказался кто-то вроде Алана. Иначе смешкам и издевкам не было бы конца.       Когда я протянул ей носовой платок, oна не взяла его, а схватила мою руку и прижалась к ней мокрым носом. На маленьком столике лежал покалеченный обруч, из которого уже выпало несолько жемчужин. Это был не просто свадебный аксессуар. Это была корона безупречной северянки. Женщина, которую я считал самой завидной невестой Белфаста, которая олицетворяла всю добродетель и дисциплину протестантского Ольстера, сошла со своего трона. Она сама призналась мне, что у неё седые волосы, и что её раздражал запах книг.       Из зала донёсся глухой стук, будто уронили какой-то тяжёлый предмет, и через секунду гости ахнули хором. Я подумал, чтo трёхлетний сын Элис врезался на бегу в официанта, и тот уронил поднос с телятиной. Это первое, что пришло на ум. Сама мать мальчика не проявила к этому никакого интереса к происходящему и продолжала шмыгать мне в манжет. Я осторожно высвободил руку и вышел посмотреть что стряслось. Даже после всех ужасных сцен, описанных Элис, я не был готов к зрелищу, которое ждало меня в банкентом зале. Отец жениха лежал на полу с посиневшим лицом. Скрюченные пальцы сжимали галстук. Гости боязливо топтались вокруг него. Робби бесшумно опустился на колени рядом с отцом и начал его трясти. Трёхлетний мальчишка, для которого игра не прекращалась, сделал то же самое.       Первой заговорила жена инженера. Не выпуская бокал из руки, она обвела взглядом гостей.       — Позовите врача.       Её прохладный, повелительный голос, отточенный годами лекций, вывел свидетелей из ступора. Зал вдруг пришёл в движение. Гости и официанты пытались привести лежачего в чувства. Его били по щекам, давили ему на грудь, обливали его лицо водой. Не знаю, удосужился ли кто-то выполнить приказ его жены. B такой ситуации позвать врача это всё равно что позвать спасательную лодку во время кораблекрушения. Миссис Блер это понимала. Она не надеялась, что врач на самом деле появится.       — Сейчас его разорвут на части, — услышал я голос Элис.       Невеста стояла в двух шагах от меня, бледная и растрёпанная. Помимо обруча с фатой она уже успела снять и туфли, и чулки. В зал она пришла босиком. Мне бросились в глаза красные цветы у неё на подоле. Почему я их раньше не заметил? Кажется, когда она покидала церковь, платье было чисто белым. И почему они с каждой секундой становились шире? Тут я заметил, что за спиной у неё тянулась дорожка из кровавых пятен. Лицо невесты исказила гримаса боли — боли, которую она приветствовала, боли освобождения.