Северная элегия

      — Этого стоило ожидать, — сказала вдова Блер по дороге с кладбища. — Я знала, что у Филипа изношено сердце. Лондонский кардиолог, светило, которому запись на год вперёд, давно советовал ему уйти на пенсию. Разумеется, Филип пропустил совет мимо ушей. Он горел желанием построить это исполинское корыто. Без него бы не обошлись. Доктор Граймс предупреждал, что при таком темпе развития болезни, пациент не доживёт до шестидесяти лет. Он оказался прав. Филиппу как раз исполнилось пятьдесят-девять. Статистика не лжёт.       Чем ближе я общался с миссис Блер, тем больше общего я замечал между ней и её младшим сыном. Тот же самый монотонный голос, слабая мимика, блуждающий взгляд и привычка тереть кончики пальцев друг об друга. Я заподозрил, что свой необычный образ мышления и поведения Робби унаследовал от матери. Идеи и предметы их интересовали больше, чем живые люди. Ирен Блер любила цифры. В них она находила утешение, смысл, ответы на вопросы. Любое жизненное событие можно было объяснить с точки зрения теории вероятности. И теперь она испытывалa удовлетворение от того, что муж умер от инфаркта, как предсказывал лондонский кардиолог, а не от рака. Сюрпризов она не любила. Они выбивали её из колеи. Любую невзгоду, любую утрату можно пережить, если прицепить к ней математическую формулу.       Должен отметить, странности Ирен выражались в более мягкой форме, и их вполне можно было принять за добродетель. За ней закрепилась репутация сдержанной и мужественной. Пастор даже приписывал ей особую набожность. Как ещё можно было объяснить её относительное спокойствие на похоронах?       «Смотрите, как она держится ради сына," прошептала одна дама на кладбище. "Ни слезинки не проронила.»       Когда мы сели в кабриолет, Робби прижался к ней и уткнулся носом в обтянутое чёрным бархатом плечо. Ирен это явно не понравилось, судя по тому как напряглось её тело. Если бы было куда отодвинуться, она бы это сделала, но сидение было слишком узким.       — Теперь ты можешь пользоваться кабинетом покойного Филипа, — сказала она мне. — Там лучше освещение. Ты ведь опять пишешь для газеты?       — Угу, — признался я, понурив голову. — Ваш муж не одобрял.       — А кто его спрашивает? Он уже больше часа лежит в могиле. Я читала последнюю главу в «Империи». Мне понравилось.       — Неужели?       — Низкопробно и в то же время захватывающе. Как раз то, что надо серых масс. Встреча с туземцами — беспроигрышный штрих. Пиши ещё. Ни в коем случае не забрасывай это дело. Отличное применение твоего посредственного таланта. Я знаю, Филип внушал тебе, что ты создан для чего-то более возвышенного, но он всем так говорил. Метил высоко, грезил огромными пароходами. Как видишь, его большие мечты разбились о медицинскую статистику.       Я знал, что Ирен не пыталась меня обидеть. Жестокость, как и лесть, были ей чужды. Вот почему эта женщина вращалась не в высшем свете, а в академии. Она здраво оценивала ситуацию, и я не мог с ней спорить.       Кабриолет остановился перед домом Блеров. Я выпругнул первым и протянул руку вдове. Робби дёрнулся было вслед за матерью, но Ирен мягко пихнула его обратно в кабинку.       — Роберт, ты здесь больше не живёшь. Не забывай. Ты у нас теперь семейный человек. Твоё место рядом с женой.       Робби посмотрел на мать обречённо и откинулся на спинку сидения.       — Увидимся на лекциях, — успел я крикнуть ему.       Ещё несколько секунд я с тревогой глядел вслед кабриолету, который уносил Робби к охладевшей жене. Мне было обидно за него после всех откровений, которые на меня вылили в день свадьбы.       Элис не скрывала, что её cтрах потерять источник дохода был сильнее страха потерять ребёнка. В конце концов она поддалась настояниям врача и согласилась провести следующие несколько недель в постели. Она даже не пошла на порохоны свёкра.       Я убедил её, что мы с Робби будет приглядывать за магазином и не дадим бизнесу развалиться. Сначала Элис отнеслась к этому обещанию скептически — каштановая бровь слегка дёрнулась. Язвить она не стала, потому что ей больше не на кого было рассчитывать. Пришлось проглотить гордость и принять помощь двух студентов. Развалившись на подушках, она рассказала мне про кассу, про каталоги, про инвентарь, про учётную запись, про отношения с поставщиками.       — Мне будут нужды отчёты о продажах каждый день, — предупредила она меня.       — Безусловно.       — Запомни, ошибки недопустимы. Я назначаю тебя главным. И проследи, чтобы твой приятель выполнял все твои указания. Если он хочет, чтобы его несчастный ребёнок родился живым ...       — Конечно, он родится. Не тревожься.       — Смотри мне, Питер Гринвуд, сын офицерский. Если я узнаю, что один из вас забыл запереть дверь на ночь, или потерял … или прикарманил деньги ... Да поможет вам Господь. Я не шучу.       Я прекрасно понимал, каким возмутительным Элис находила своё положение. Гордая северянка бесилась от мысли, что её видели в ночной рубашке, с непрокрашенными сединами и отёкшим лицом. Поэтому я старался не обременять её своим присутствием. Во время разговора я не смотрел на неё, а притворялся, что заношу все указания в записную книжку. Я на самом деле был рад помочь. Чужие невзгоды отвлекали меня от того тихого кошмара, в который привратилась моя собственная жизнь. Робби примолк и ходил за мной хвостом, понимая всю серьёзность ситуации. Он оказался не таким уж никчемным, каким его считала Элис. Я взял на себя роль продавца и общался напрямую с покупателями, а Робби занимался инвентарём в кладовке. Вдвоём мы неплохо справлялись с работой.       Мне было немного обидно, что Элис меня обманула. У неё было достаточно книг про ирландский национализм, то самое, что она называла «гадостью». Для них была отведена отдельная полка на мезанине. Там я случайно обнаружил несколько томов Патрика Августина Шейгана, ирланского священника. Автор был ещё жив и обслуживал приход в Клойне. Я умудрился урывками прочитать его романы «Могилы в Кильморне» и «Триумф поражения», в которых он описывал фенианские восстания. Как ни странно, эти книги были изданы в Лондоне. Значит, издатель видел в них какую-то историческую ценность. Если бы я до сих пор находился под опекой мистера Вейлана, он бы не допустил, чтобы эти книги попали мне в руки, боясь, что они пробудят во мне сочувствие к мятежникам. Но если бы он сам прочитал их, то был бы вынужден признать, что они были написаны живым и дивным языком. Быть может, Элис сама испугалась тех мыслей, которые у неё зародились после прочтения этих книг и она начала сомневаться в правоте своих убеждений.       — Ты давно не обновлял свою коллекцию? — сказал я Робби, однажды вечером когда мы закрывали магазин. — Тебе не хватает русской империальной монеты. Знаешь, как называются русские деньги?       — Рубли, — ответил он вяло. – Двуглавый орёл и корона. У меня уже есть такой. Можешь себе оставить. Мне это всё надоело.       Мне не понравились его слова.       — С чего ты это так, Робби? Почему ты так перенебрежительно говоришь о своём сокровище?       — Нет у меня ни какого сокровища, — бубнил он, складывая чеки в папку. — У меня вообще нет ничего своего. Всё куплено. Отец купил мне место в университете, жену, друзей. А теперь его нет. И если меня не станет, никто не огорчится. Мне никто не рад. Даже смеяться надо мной неинтересно. У них шутки кончились.       Вам знакомо то чувство, когда кровь одновременно холодеет и закипает? Tакое состояние было у меня в тот момент. Я старался держать себя в руках. У Робби была склонность замыкаться при виде чужого гнева.       — Откуда у тебя такие мысли? — спросил я, сдерживая дрожь в голосе. — Кто тебе это сказал?       — Алан Свенсон, — ответил он, не мешкая.       Меня ответ не удивил. Если бы Алан оказался передо мной, я бы опять на него набросился, и на этот раз я бы его точно убил. За Робби, который не мог дать отпор, мне было в два раза обиднее, чем за себя.       — Так, слушай меня, — сказал я, встряхнув его за плечи. — Всё это — гнусная ложь. Алан — гнусный человек. Он злится, что я с ним больше не вожусь. Завидует нашей дружбе. Это его никто не любит. Это ему никто не рад. Если он подойдёт к тебе в перерыве между лекциями, пошли его ко всем чертям.       — Я верю, что ты мой друг, Питер. Вот почему я хочу, чтобы ты забрал мою коллекцию. Держи её в надёжном месте. Если когда-нибудь мне захочется на неё посмотреть, ты её достанешь.       — Смотри, Робби. Как тебе удобнее.       — Элис не любит меня, — добавил он, когда я выпустил его. — Это не догадки. Она сама мне сказала. Наш брак — ошибка.       — Дуралей! Разве можно верить беременной женщине? Она слегка тронулась от бездействия. Когда она опять встанет на ноги, сразу подобреет, вот увидишь.       — Может к другим и подобреет, но только не ко мне. Она не хотела, чтобы я думал, что я её чем-то обидел. Я ей просто надоел. Такое тоже может быть, правда? Ведь мне же надоела моя коллекция.       Он ждал от меня ответа. И я высказал ему свои мысли, в самой вежливой форме.       — Хорошо, даже если это так. Пусть Элис тебя разлюбила. Её потеря. В Белфасте есть другие женщины. Ты самый красивый парень в университете. Одноклассники не зовут тебя с собой никуда, потому что знают, что ты их затмишь. Ты не замечаешь, как девчонки на тебя пялятся, когда мы едем в трамвае. Любая из них может стать твоей. Ты мне не веришь? Завтра же пойдём в театр на водевиль. Там будет целая толпа прелестниц.       — Но это не по-божески.       — Зато по-английски, по-мужски. Мой отец себе ни в чём не отказывал. Отец Алана тоже изменял жене с её родственницей. Про твоего отца не знаю. Вполне возможно, он был святой. То, что было у твоих родителей — большая редкость. В жизни всё как в шотландской песне: «Если милая разлюбит, я найду себе другую.» Как-то так?       Не знаю, какое впечатление произвели на Робби мои слова, но он больше не упоминал свой нелепый брак. Когда мы шли по направлению к трамвайной остановке, он вдруг щёлкнул пальцами.       — Чёрт, кажется, я оставил горящую ламу в кладовке.       — Я уверен, что ты вынес и погасил.       Робби упрямо мотал головой.       — Нет, нет. Надо сходить проверить. Если лампа разобьётся, начнётся пожар. Элис меня убьёт.       Я понимал, что спорить с Робби бесполезно и поэтому уступил ему.       — Ладно. Я вернусь и проверю. А ты зайди в ларёк и купи проездные билеты, а то у нас закончились.       — Хорошо, — сказал он послушно. — Спасибо тебе, Питер. За всё спасибо. Извини, что я такой бестолковый. Извини.       Мне никогда не приходилось отвечать за живое существо. В детстве у меня даже собаки не было. А тут я стал неофициальным опекуном двадцатилетнего женатого юноши. Мне не с кем было поделиться своими беспокойством за него. Его мать уехала на семинар в Дублин до конца весны, а старший брат вернулся в Бостон. Просторный дом на набережной находился полностью в моём распоряжении. Не сказать, что меня это радовало. Каждый вечер поглощал ужин, приготовленный невидимыми руками, не чувствуя вкуса еды. Каждую ночь я ложился в постель, в которой меня мучали кошмары. Иногда меня посещали мысли заночевать у Робби, но я боялся, что потеряю самообладание в присутствии Элис и наконец выскажу всё, что о ней думаю. И плевал я на её тяжёлую беременность. Эта женщина меня уже давно бесила. С каждым днём всё ярче проявлялись её алчность, жестокость и эгоизм. После того, что она сказала Робби, я возненавидел её почти так же как Алана. А ведь было время, когда я ими восхищался. Эти двое добивали Робби, каждый со своей стороны. Если я мог в какой-то мере оградить своего друга от Алана, с Элис всё обстояло намного сложнее. Похоже, Робби серьёзно относился к своим брачным клятвям и пока что не был готов искать замену охладевшей жене. Он всё ещё верил, что хорошим поведением и верной службой сможет вернуть её расположение. К сожалению, я не мог вслух называть её теми словами, которыми называл в душе. Она издевалась над ним, шантажировала нерождённым ребёнком, наказывала его за то, что её мечты не сбылись. A он, бедолага, продолжать волноваться за её магазин. Ну и пусть бы проклятая лавка сгорела! И пусть бы Элис умерла в родах. Робби заслуживал лучшего. Да, я желал кому-то смерти, и это не приводило меня в ужас. Я бы не расстроился, если бы весь Белфаст сгорел. Город-предатель, город-лицемер. С этими радужными мыслями я проник в тёмный магазин и наощупь добрался до кладовки. Как я и ожидал, погашенная керосиновая лампа стояла на своём обычно месте за прилавком. Тут меня осенило, что Робби на самом деле не боялся пожара. Он просто хотел отослать меня. Но для чего? Что он задумал?       Перед глазами промелькнуло его бледное, малоподвижное лицо. Я проиграл в памяти его последние слова: «Спасибо за всё. Извини.» Он прощался со мной! И свою коллекцию монет мне завещал.       Я выбежал из магазина, выкрикивая его имя. На трамвайной остановке, освещённой фонарями, происходило какое-то волнение. Из трамвая высыпались пассажиры и тут же рабегались. Кондуктор размахивал руками и кричал:       — Я не виноват, чёрт подери! Вы же все видели? Откуда мне было знать? Этот идиот сам лёг на рельсы!