Северная элегия

      Когда полицейские нашли меня на рассвете под мостом, я был рад их видеть. Лёгкий толчок дубинки в плечо разбудил меня. Приоткрыв глаза и увидав их шлемы над головой, я улыбнулся, искренне и благодарно, как не улыбался больше двух месяцев. Наконец-то меня арестуют, уведут и запрут. Мне больше не придётся принимать решения, лгать, притворяться, смотреть в глаза.       — Спасибо, господа, — протянул я сиплo. — Как хорошо, что вы есть. Такие славные мундиры ... Да здравствует королевская констебулерия! Боже, храни Эдуарда Седьмого! Я пойду за вами куда угодно. Клянусь! Я отвечу на все ваши вопросы. Я вёл себя как пьяница или помешанный. Полицейским было не привыкать к такому поведению. Меня рывком поставили на ноги и под конвоем повели в участок.       Бледно-голубые стены показались мне знакомыми. Я уже был в этом месте когда-то, быть может, во сне или в предыдущей жизни. Инспектор Линч, усатый добряк, похожий на моржа, плеснул мне горячей воды в стакан.       — Вы в состоянии давать показания, мистер Гринвуд?       — Вполне, — ответил я, хлебнув кипятка. — Сэр, я полностью беру на себя отвественность за смерть Роберта Блера. Я не должен был оставлять его одного. Не должен был выпускать его из виду. Он был очень уязвим. Не знаю, когда эта мысль пришла ему в голову. Должно быть, после ссоры с женой. Это стало последней каплей. Над ним ещё в университете посмеивались. Робби попросил меня погасить лампу в кладовке, и я не сразу сообразил зачем. Он не хотел, чтобы я ему мешал. Только помню толпу на трамвайной остановке. Потом я ... забылся, куда-то провалился. Со мной такое бывает.       У моржа, помимо шикарных усов, были ещё и клыки. Он показал их, чтобы я прекратил болтать. Его не слишком тронула сцена моего самобичевания.       — Мне очень жаль, что вы потеряли товарища. Однако, на данный момент речь идёт не о самоубийстве юного мистера Блера. Bас сюда не по этой причине привели.       — А по какой?       Инспектор Линч достал последний выпуск "Империи", датированный 4 марта.       — Ваша работа? — спросил он, тыкая пальцем в колонку с вымышленными мемуарами.       — Моя. По заказу главного редактора.       — Когда вы последний раз лично беседовали с капитаном Прайсом?       — Двадцать-восьмого февраля, — соврал я на ходу, не моргнув. — Как обычно, я заночевал в гранизоне. Мы поужинали а потом сидели у камина и потягивали скотч. Было так уютно, что мне не хотелось уходить.       — Не знаю, с кем вы говорили в тот вечер, мистер Гринвуд. Эван Прайс, ветеран Трансваальской кампании, мёртв. Его жена тоже. Их расчленённые тела нашли за сараем. Они погибли в один день. Предположительная дата смерти — начало января.       — Вы ошиблись. Капитан и его жена живы.       — Их останки опознали. Местный пастор забил тревогу, когда мисс Прайс перестала ходить в церковь. Она и раньше пропускала службу, иногда по две-три недели к ряду, a тут исчезла на два месяца. Разумеется, пастор забеспокоился и решил лично навестить Прайсов. Он признался, что питал к девушке симпатию и намеревался сделать ей предложение этой весной.       — На Молли все хотят жениться.       — К счастью, у пастора хватило ума прихватить с собой полицейских из города. Чувствовал неладное. Предствляете, если бы он сам обнаружил останки? Молодой валлиец не привык к подобного рода зверствам. К нему в церковь приносят чистые трупы, готовые к погребению. Он ещё нескоро забудет увиденное.       — О ... Вот оно как ...       Не знаю, как выглядело моё лицо в эту минуту, но полагаю, что выражение шока не было слишком убедительно.       — Вам нечего больше сказать, мистер Гринвуд? Я надеялся, что вы поможете прояснить одну хронологическую неувязку. Если Прайсы погибли в начале января, то с кем вы беседовали неделю назад? Уж не с призраками ли?       — Получается, что с призраками, — ответил я, бодро кивнув. — Так и есть. Пил воздушный скотч из воздушных рюмок.       Мной вдруг овладел сухой смех. Tело тряслось так, что я нанероком опрокинул на себя стакан с горячей водой. Моё дурацкое поведение не смутило инспектора и не мешало ему продолжать допрос.       — Мистер Гринвуд, вас видели на похоронах семейства Чадвик после праздников.       — Верно. Я читал надгробную речь.       — Отец семейства был военным, как и капитан Прайс. За последние два месяца погибло несколько офицеров. Нелепые случайности на первый взгляд. Разбившийся автомобиль, утонувший пароход.       — Ох уж эти технические новшества! Моторы, турбины ... Мой учитель говорит, что лучше продолжать ездить на лошадях и плавать под парусом. Так надёжнее.       — У нас есть повод полагать, что эти смерти связаны.       — В мире всё связано. Вселенная — как кельтский узел.       — Думаю, вам известно, кто убил супругов Прайс, и где находится их дочь.       — С чего вы это взяли? Мне ничего не известно. Моё дело развлекать подписчиков школьного возраста. Мои рассказы не претендуют на достоверность. Я всего лишь выполняю свою работу.       — Тогда зачем вы сказали, что виделись с капитаном в конце февраля? Вы солгали сотруднику полиции. Мистер Гринвуд, в ваших интересах пойти нам навстречу. На вас уже лежит тень. На протяжении двух месяцев вы подкармливали иллюзию, что капитан жив. Знаете, кем это вас делает?       — Фантазёром? Плодовитым писателем?       — Как насчёт соучастника убийства?       — Ух, как всё серьёзно.       — Вы мешали расследованию и прикрывали чужое преступление. У меня ордер на ваш арест и задержание. Вас ждёт наказание, суровое наказание. Единственный шанс смягчить вашу участь — это полное содействие с властями. Молите Бога, чтобы отец нашёл вам грамотного адвоката.       Тут мне пришла в голову блестящая в своей простоте идея закрыть рот на замок. Больше я не сказал инспектору ни слова.

***

      Через час я уже находился в тюрьме на Крумлин-Роуд, куда свозили добрую половину преступников из графства Антрим. Это впечатляющее четырёхярусное здание из чёрного базальта построил сэр Чарльз Ланион в сороковых годах прошлого столетия. Каждая камера была размером семь на двенадцать футов — довольно щедрые габариты, как я узнал раньше. Узников держали отдельно друг от друга, не давая им возможности общаться. В одной из этих камер повесился тринадцатилетний вор Патрик Маги. Не слыхали о таком? Правдивая история. Можете представить, сколько легенд она породила. До сих пор матери пугают непослушных детей призраком подростка-самоубийцы. «Наконец-то высплюсь,» думал я, заваливаясь на койку.       Самочувствие не распологало меня к метанию по камере. После ночи, проведённой под мостом, у меня болела голова и першило в горле. К вечеру добавились озноб и тяжесть в груди. На самом деле я не знал, какое время суток было. Часы, которые подарил мне отец, тикали в кармане у ирландского бунтаря. Просто, принято считать, что когда болеешь, к вечеру становится хуже. А я хотел, чтобы мне стало хуже. Я приветствовал каждый новый симптом. Если повезёт, я не доживу до суда. Мне не придётся стоять перед судьёй в с нелепым видом, не придётся выслушивать проклятия отца и упрёки мистера Вейлана. Впрочем, мне до них не было дела. Я прожил восемнадцать лет с оглядкой на этих двух людей, которых ничего не связывало кроме остервенелой преданности империи. Гуляка-солдафон и сухарь-кальвинист налегли на меня с двух сторон. И я бубнил «Боже, спаси короля!» им в угоду, в то время как мысли мои блуждали.       Я не готов был оправдать бунтарей и слиться с ними в солидарности, но в то же время я не мог забыть то, о чём прочитал в книгах отца Шейгана, ирландца и католика. Меня знобило, но я не пытался согреться. Вместо того, чтобы свернуться в комок, я вытянулся на койке. Hикогда я не ощущал себя таким свободным. Силы, страх, негодование покинули меня. Осталось лишь любопытство. Похоже, история запомнит меня преступником, сообщником Эмона Кроули, хоть я не успел взорвать ни одного моста. Интересно, кто будет читать надгробную речь на похоронах? Неужели Джорж Армфилд вызовется? Я уже слышал, как мои однокурсники перешёптываются:       «Оказывается, Гринвуд, был диверсантом. Кто бы подумал? Жаль, что мы с ним ближе не сдружились.»       Я не сожалел о том, что не увижу младшего брата. Почему-то я был уверен, что у Кэтрин опять родится сын, и что она набьёт ему голову всякой мистической чертовщиной. Крепись, малыш!       Единственное, о чём я сожалел, это о том, что не успел познать женщину, в частности Молли Прайс. Но это тоже нельзя было назвать роковым упущением. Люди то и дело спять друг с другом, и ничего нового для себя не открывают. Множественные любовницы не сделали майора Гринвуда мудрецом или художником. Более того, с каждой интрижкой он становился более циничным и раздражительным. Что толку, что Робби отведал плотских наслаждений? К чему это привело в конечном счёте? Зато Мистер Вейлан жил один вполне сносно. В молодости он был недурён собой и вполне мог бы жениться повторно. Стало быть, он видел в браке больше обузы, чем утешения. Ровным счётом, я ничего не потерял.       Из корридора доносились шарканье подошв, бряканье ключей, кашель и смех. Все эти звуки сливались в тюремную симфонию. Чья-то рука подсунула миску с серой похлёбкой. В ней плавали мухи и мышиные хвосты, при чём, хвосты шевелились. Мало-помалу, ко мне начали приходить гости. Пeрвым явился тринадцатилетний вор Патрик Маги. На шее у него была петля, свитая из лохмотьев. Мальчишка говорил на каком-то странном уличном жаргоне. Должно быть, так говорили полвека назад. За ним явился Робби Блер. Вместо глаз у него были серебряные рубли. Он приотрыл рот, и оттуда посыпались мелкие монеты из разных стран и времён. Затем пришёл его отец, неся в руках модель парохода, который он так и не успел построить. Я прочитал надпись на чёрном корпусе: «Титаник». Значит, вот как назвали этого зверя.       Крошечная камера вдруг расширилась и превратилась в просторный зал, по которому гуляли солдаты, бродили волки и тигры. Негры из племени Зулу играли в шахматы с ирландскими рабочими. Студенты королевского университета вальсировали с продавщицами. Мне вспомнились слова из Библии: «Лев возляжет с агнцем.» Значит, я уже попал в рай, без предварительного суда? Чёрт подери, вот моя награда за то, что я умер девственником!       В порыве слиться с этой весёлой цветной массой, я встал с койки и впервые почувствовал каково это иметь две здоровые ноги. Моя левая нога не дрожала и не подкашивалась.       На небольшом возвышении в центре зала меня ждали три жемчужины Ольстера: Флоренция Хобсон, Каролина Свенсон и Марианна Прайс. На них были полупрозрачные туники с кельтскими орнаментами. Элис Блер играла на арфе. Она исполняла ту самую мелодию, которая преследовала меня уже полгода. Я не догадывался как прекрасно «Северная элегия» может звучать на арфе. Глубоко вдохнув, приподняв подбородок, я уже собирался запеть на гэльском. Тот самый язык, который я при жизни привык считать мёртвым, вдруг стал мне родным.       Кто знает какие ещё небесные картины открылись бы моим глазам, если бы моё видение не прервал голос отца.       — Всё кончено, Питер.       Пошатнувшись, я рухнул на пол. Великолепный зал мигом опустел и вновь сжался до размеров тюремной камеры.