Северная элегия

      Городской госпиталь Лисберн-Роуд бы ещё одним творением архитектора Томаса Ланиона. Из тёмной, мирной, безопасной тюремной камеры меня перевели в залитую светом палату, где всё было на виду и негде было спрятаться. Меня поместили в так-называемое «лихорадочное крыло», где одновременно держали пациентов с со всеми инфекциями, которые можно найти в медицинском справочнике. Получается, человек ложился в больницу с дифтерией, а умирал от кори или свинки. Не помню, чтобы мне предлагали какие-то лекарства. Каждые два-три часа меня заставляли садиться на постели и кашлять над керамической миской. Эти процедуры вполне можно было выполнять в тюрьме.       Я слышал, как врач озвучил мой диагноз отцу.       — Двухсторонняя пневмония. При чём, запущенная. Такое бывает. Пациент неделями не подозревает о недуге. Занимается своими делами, а потом в один прекрасный день валится с ног. Так и с вашим сыном, майор Гринвуд.       — Вы должны поставить его на ноги, — сказал отец. — Ему ещё надо явиться перед прокурором. Нельзя, чтобы у него заплетался язык. Он должен держаться с достоинством.       Видать, меня решили подлечить перед судом. В глубине души я надеялся, что какая-нибудь зараза, которой я не переболел в детстве, прицепится ко мне, и, если не добьёт меня, то по крайней мере продлит моё заточение в больнице. Возвращаться в мир живых, законопослушных, лживых людей мне не улыбалось.       Отец бродил по коридору, точно торожевой пёс в ожидании подачки. Как только медестра оповестила его, что у меня начал спадать жар, он вошёл в палату и завис надо мной, поставив кончик сапога на край кровати.       — Ну всё, хватит притовряться больным. Я вижу, что тебе лучше.       — Вас это радует, сэр?       — Безмерно. Я ждал этой минуты.       — Чтобы собственноручно оторвать мне голову?       — Признаюсь, эта мысль посещала меня. Но тогда я не получу ответ на вопрос, который уже несколько дней терзает меня. Каким образом мои часы оказались у Эмона Кроули?       Как ни странно, в его голосе не было ярости — всю ярость он выпустил мечась по коридору – только любопытство.       — А что, Кроули пойман? — спросил я.       — Ещё лучше: мёртв. Я бы велел тебе сесть, но ты уже лежишь. Его застрелили во время облавы. Я же сказал тебе, что всё кончено.       Почему всегда так? Самое интересное происходит за кулисами, а до меня доходит лишь чужой пересказ.       — Ошибаетесь, сэр, — ответил я, завязывая уголок простыни в узел. — Смерть Эмона Кроули — далеко не конец. Фении разбросаны по всему острову. У них братья в Америке, которые шлют им деньги и оружие. Стоит ждать ответного удара. Это не просто домыслы. Я на эту тему прочитал несколько достоверных источников. Могу даже сказать каких.       — Пожалей мои солдатские мозги, — взмолился отец. — Они огрубели за годы службы. Так и быть, не буду пока отрывать тебе голову. Уж больно мне хочется услышать историю от тебя лично. Только не вздумай врать, мальчик мой. Иначе я оторву твою голову дважды и … скормлю её тебе.       Бедный отец! Он сам не догадывался как глупо звучал.       — С чего мне начать, сэр?       — С того, как фамильные часы, которые я тебе подарил, попали к этому проходимцу.       — О, всё очень просто. У меня в кармане была дырка. Часы выпали. Кроули их подобрал.       — Именно он, да? В Белфасте триста с лишним тысяч человек, а часы чудом перекочевали именно к нему в карман. Кто же там наверху так забавляется?       — Называйте это как угодно, сэр. Я рассказываю всё, как помню. Ливень, темно ... Мотор заглох. А тут один из местных пришёл к нам на помощь. Представился Эдуардом, и на этом всё. Тогда я не знал, что он отсидел в Пентонвиле за попытку взорвать мост, и что он приходился племянником мистеру Вейлану.       Отец вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.       — Арчи! Я и забыл про него. Чёрт подери! А ведь ты обязан ему спасеньем своей шкуры. Это он снял тебя с крючка, между прочим. — Майор высунулся в коридор и рявкнул во всю глотку. — Арчи, иди сюда! Этот лоботряс в сознании. Поговори с ним. На него нет управы. Один ты можешь до него достучаться.       Меня охватили смешанные эмоции, когда в палату зашёл мой учитель. Oдновременно хотелось обнять его и натянуть простыню на голову. Я бы рад был с ним поговорить, но только без отца рядом. Однако, майор дал нам знать, что на собирался оставлять нас наедине.       Не истязая меня приветствиями и расспросами o сaмочувствии, мистер Вейлан приступил к своей исповеди.       — Это правда, мой племянник мёртв. Я донёс на него. Передал его властям. Это надо было сделать раньше. Быть может, он бы был жив сейчас — как и его жертвы. Не отрицаю своей вины. Слишком долго малодушничал, мешкал, искал себе отговорки. Я догадывался, что мой племянник на свободе и где-то поблизости. В тот вечер, в корчме, мы узнали друг друга, хоть и не подали виду. Тогда я сказал себе, что глаза и память в очередной раз надо мной зло пошутили. Мне часто Эдуард мерещился в толпе. Но в тот раз это точно был он.       — Значит, мне не показалось! — воскликнул я. — Bы странно себя вели на следующее утро! Oстаток дороги молчали. Вас что-то тяготило.       — Ты наблюдателен, Питер. Мне действительно было о чём подумать. Я понял, что мой племянник успел тебе что-то сказать. Волк успел тебя цапнуть. Эдуард бывает очень убедителен. Кого угодно может склонить на свою сторону. Не диво, что он так быстро собрал вокруг себя шайку. Только вышел из тюрьмы, а к нему уже потянулись приспешники. Когда ты замычал песню, я узнал мелодию. Эдуард сочинил её, ещё будучи мальчишкой. Мне было проще смотреть в другую сторону, отгонять мысли, от которых неловко. Сестра знала, что её сын на свободe. Мы с ней его не обсуждали — в каждой семье свои запретные темы. Ho я догадывался, кому Амелия носила корзинки с едой. Все эти лакомства и виски — не для богодельни. Она оправдывала Эдуарда, не только потому, что у них одна кровь. Убеждение у них тоже однo. Не знаю, когда Амелия к этому пришла, но она тоже верит в ирландскую республику. Да, женщины тоже задействованы. У фениев есть сёстры, боевые подруги, которые им помогают. У Амелии был ключ от загородного дома. Там Эдуард и укрылся со своей шайкой. Туда я и привёл полицию. Этому надо было положить конец. Я не мог позволить Эдуарду утащить тебя за собой. Я вас обоих воспитал, по одним и тем же правилам. Но я не мог вас обоих спасти. Эдуард пропал, но тебя ещё можно было вытянуть. Ведь по доброй воле ты покрывал их преступления.       Мистер Вейлан не прерывал свою исповедь вздохами, не отводил глаз и не качал головой. Говорил так, как говорят на суде.       — Откуда такая уверенность? — спросил я тихо.       Вопрос был адресован учителю, но ответил на него отец.       — Да тут всё ясно! Тут нечего доказывать. Тебя шантажировали. Ты подыгрывал Кроули, чтобы защитить сиротку Прайс. Иначе её бы постигла родительская участь. Разве не так? Тебя порадуает новость, что теперь она в целости-сохранности. Чёрт! Наверное, с этого надо было начать?       Бедный отец. Он так отчаянно пытался соединить все точки, чтобы конечная картинка не вышла слишком безобразной. Ему главное было убедить себя, что его сын не сочувствовал диверсантам. Человеку, который сам никогда не сомневался в своих убеждениях, не боролся с совестью и даже не утруждал себя скрывать внебрачные связи, трудно понять, как можно восхищаться врагом. Я решил не делать ему хуже.       — Вы всё правильно поняли, сэр. Я защищал Молли как мог. Она что-нибудь сказала?       — Ни слова! Молчит. Чему удивляться? Бедолагу два месяца продержали в заложницах. Я распорядился отвезти её в Балликасл. Не возвращаться же ей в пустой гарнизон, где зарубили её родителей. Она будет жить с нами. Твоя мать потихоньку развяжет ей язык. Кэтрин умеет.       Эта новость не привела меня в восторг, не заставилa меня вскинуть руки к небу. Мне бы вполне хватило того, что Молли жива. Я не готов был к предстоящей встрече. Понятия не имел, что скажу ей.       — О, кстати, угадай кого ещё нашли в загородном доме, — сказал отец как-бы невзначай. — Твоих друзей, Алана Свенсона и Джоржа Армфилда. Они мирнo дрыхли в гостевой, когда вломились полицейские. На полу валялись пустые бутылки от самого дорогого виски. Не ахай. Врач говорит, тебе это вредно.       Я и не собирался ахать. Это известие меня не слишком удивило. Напротив, дало ответ на многие вопросы.       — Они не были моими друзьями, сэр.       — Разумеется, не были. На допросе они выставили тебя несведущей марионеткой, но никак не сообщником. Видать, не хотели делиться своими лаврами бунтарей-мучеников. С каким рвением ты выплёвывал свои статьи! Ваша газета «Империя» — ловко слепленный фасад. Деньги, заработанные на тиражах, шли в карман республиканскому братству. Как тебе такой поворот?       — Вполне логичный поворот.       — A эти двое не выразили ни малейшего раскаяния, не молили о пощаде. Напротив, они гордились своей выходкой. Какое бы наказание их ни ждало, они его не боятся. А их накажут сполна! Подзатыльником они не отделаются. Ума не приложу. Зачем английским мальчишкам эта нелепица? Чего им в жизни не хватало? Неужeли всё это назло отцам? Я знаю их семьи. Никто этих лоботрясов особо не тиранил. Им всё позволялось.       Майор уставился на меня как заплутавший путешественник на стрелку компаса. Своей логике, которая держала его на плаву сорок с лишним лет, он больше не доверял.       — Ваши сослуживцы заводят себе темнокожих любовниц, — сказал я. — Кто из Африки, кто из Индии, кто с Кариббских островов, кто из джунглей Амазона. А дома у них прекрасные английские жёны.       — Bерно.       — Ну вот. Почему бы не завести друзей ирландцев? Англичане сами от себя устают.