Персиваль

По деревне, столь привыкшей к гробовой тишине, пронесся стук гарцующих копыт. Он, не встречая ни единого звука, ни единого барьера, который мог бы вступить в конфронтацию за право первенства шуметь на местности, проносился во все уголки, во все дома, останавливаясь лишь, как газеты, оставляемые почтальонами, на подступах к крыльцу, или же некоторые, особенно настырные, заканчивали свой путь только у подножия дверей. Деревня, как мы уже смели представить автору, совсем не любила шума. И, как и все в этом мире, не без причины. Здания, с которых, как говорят, уже можно собирать песок, горделиво стояли, и, назло всем современным буржуям, моделистам, и остальным современным сибаритам называющих себя элитой сегодняшнего социума, уверенно и твердо стояли, оберегая своих, не менее старых и не менее горделивых хозяев от ситуационных негодований природы. Старые избы, на которых изредка виднелись неловкие пятна краски, и на совсем редких которых можно заметить эти пятна, но уже по всему зданию, - что явно свидетельствовало либо о наличии добросовестных детей хозяина или же его относительной физиологической молодости, - можно было бы подумать, полностью ознаменовывали, и, как сказали бы французские буржуа 14-16 веков, "этикировали" их, создавая прообраз настоящей русской деревни. Когда гарцевание уже дошло до последней избы, которая, стоя на неровной почве, которая, можно было подумать, сломалась ни сколько под тяжестью самого здания, сколько поддавшись частым дождям, проседала, но, хотя и имела подобную деформацию, она, можно сказать, горделиво, прямо как и вся деревня, показывала всем, что способна выполнять свою функцию не хуже самый засушливых и крепкий участков почвы. - Опять енто! - почесывая затылок, и опираясь на зеленоватую верхушку забора, ворчал старик, - Канальи! Поганцы! Жить ентаки не дают... Старик, совсем беззубый, и, можно сказать, совершенно тухлый до момента, когда кони сумели потревожить его покой, метал молнии. Новый раздражитель будто бы придал ему сил Неожиданно для себя он получил удар обухом по спине. Хотя сложно говорить, что он был неожиданным для него, скорее, если позволят автору уточнить, неожиданным для читателя. Он, привыкший к подобным выходкам, повернулся, обиженно потирая спину и уничиженно вглядываясь в издевателя. - Опять ты за свое, хрен ты этакий! - взмыла бабка, продолжая резко, но при этом с любящей нежностью огребать старика, - Как никто ни проедет, так ты сразу ворчать! Ты еще к председателю пойди! - А вот и пойду!, - обороняясь руками от града ударов, проговаривал он - Пойдет он! - услышав ответ своей жертвы, усилив темп ударов, продолжала бабка, - Ишь смотри какой! Пойдет он! К председателю! Посмотрите на него! - А вот и пойду!, - настойчиво продолжала на своем жертва - Пойдешь? - остановив свои удары, и укоризненно сложив руки на пояс, заявила бабка, - Пойдешь значит? Ты бы на огород сходил, хрен старый! Прополол бы хоть немного, чучело ты ленивое! Никакой помощи от тебя! Затем, как обычно делают девушки, после того, как взвалив всю вину на мужчин, она обиженно повернулась, и, медленно, совсем так же, как умела во времена своей молодости, твердо и уверенно двинулась в избу. Еще не послышался скрип первой лестницы, задавленный весом старушки, как дверь жилища со скрипом отворилась, выпуская из него совсем молодого отпрыска золотислых волос, примерно лет тринадцати, который, совсем неловко ее приоткрыв, и, подметив вздор своих пращуров, сначала хотел было ее резко закрыть, но как только поймал на себе укоризненный взгляд старушки, которая, опять же, уперев руки в свои бока, уже всматривалась в его юное лицо, озаренное хитростной ухмылкой, выкрикивала: - А ну спускайся сюда, хулиган ты этакий! Теперь уже на лице золотистого мальчика играла не хитрость, но раздумие. Сначала он хотел было затворить дверь, притвориться, будто бы ничего не произошло, и искать решение проблемы лишь после того, как он выиграл время, но, после того, как старушка повторила свой клич вновь, он, полностью ее отворив, позволив деревянной двери, старее, как можно подумать, чем самой избе, вдоволь наскрипеться, медленно, покаянно спускался к старушке, опустив голову, и предоставляя своему пращуру всматриваться в свои, казалось бы, настолько же пропитанные отчаянием и горестью, будто бы подыгрывая своему хозяину, пряди волос. Чем дольше он спускался, тем больше смягчалось сердце старушки. Сначала она смотрела на него с прямым укором, готовя в своей головы самые нежные из бранных слов, которые могли бы подойти юному сорванцу, но, как только тот, своей нежной ногой, одетой в скромные лапти, тихо ступал по крыльцу, и та взвизгивала так же жалостливо, как он подступал к своей бабушке, она чувствовала, что проигрывала этот эмпирический бой. Как только он оказался подле нее, медленно поднимая глаза, в которые он уже успел напустить факсимильярные слезы, старушка уже не могла держать на него никакой обиды. - Ну что же ты так-то, мой родной, - нежно, медленно поглаживая его по его золотистой головке, - Ну что же ты, хорошенький то мой, ведь ты уже должен был давно выйти... Мальчик поднял глаза, и, казалось бы, пытаясь сильнее надавить на слезную железу, все же смог ее пустить. - Не плачь, мальчик мой! - вскрикнула от нахлынувшего на нее сочуствия бабушка, - Не плачь, мой хорошенький, ну не надо, не плачь! Нет, нет, не хотела я тебя ругать, не думай, нет, совсем-совсем не думала, в голове даже не держала бранных слов! Вот совсем! Дорогой мой, маленький мой, ну что же ты тут до сих пор, ну что же ты? Мальчик, утерев слезу рукавом своей льяной рубашки, медленно, слегка подхлипывая, начал: - Я, дорогая моя бабушка... Совсем не хотел.. Это все... Это.... - прерываясь на всхлипы, которые скорее давали ему время придумать историю, чем по-настоящему высказать эмоции, проговаривал златоволосый - Что же такое, мальчик мой? Неужели опять бабайка? - Нет, бабуля, нет, совсем нет, я ведь уже не боюсь его... - Что же, волки? - Нет, нет, ведь деда научил меня пользоваться ружьем, совсем не волки.. - Кто же тогда, родненький мой? Мальчик вновь опустил свой взгляд, стыдливо переминаясь с ноги на ногу, будто бы заостряя до финального апофеоза свою мысль, и, вновь приняв искреннюю маску покаяния, проговорил: - Люди, бабуль... - Люди? Какие же это люди, мальчик мой? - Ну эти, бабуль.. - Какие? - Бабуль.. Ну те, которых сегодня привозят к нам в монастырь.. - Как же, эти, что только проехали в тележке? - Да, эти, бабуль - Ах, миленький мой, мальчик ты мой родной, неужели тебе так страшны люди? - Бабуль.. Ведь это люди... Другие... Они ведь совсем не отсюда.. - Ах, мой милый Персиваль! - с нежностью в голосе проговорила старушка, - тут нечего бояться, совсем-совсем! - Но все-же.. - Все же.. - она встала схватившись за свой подбородок, и, приняв задумчивую позу, какую всегда приобретала, когда на нее нападали сложные думы, говорила, - Все же... Сходи сегодня на службу, мой мальчик. Скажи о своих страхах батюшке, он тебя поймет. Познакомит с этими людьми. И тогда ты поймешь, что твои страхи совершенно.. Как это говорят... Безосновательны! Персиваль, как актер, который вжился в свою роль, искринне улыбнулся до ушей, и, перекинув это пламя счастья прямо в сердце своего пращура, проговорил: - Да, ты права, бабуля! Ты права! Дядя батюшка точно мне простит мое опоздание! И, немного поддев юбку старушки, он устремился по дороге, прямо по пути, по которому недавно проехал гарцующий конь, везущий повозку с трудниками для близлежащего к деревне монастыря. Старушка, приняв горделивую позу, совершенно позабыла про старика. Тот, воспользовавшись моментом, улизнул за калитку, устремляясь к соседке, которая всегда так приветливо и радостно угощала его водкой. Хотя Персиваль и направился по дороге к монастырю, в него он идти совершенно не собирался. Как уже наш читатель понял, златоволосый мальчик обладал известной для его возраста ленью, и, надеясь сегодня пропустить службу, - а он исполнял почетную роль быть помощником при алтаре, - запоздал, и, отговорившись, выдумав новый страх, который так удачно пришел ему в голову, он был оправдан в глазах своих пращуров. Но Персиваль все же шел по дороге к монастырю. Через пару минут, когда деревня позади уже совсем не была видна, а впереди можно было различать лишь приветливо глядящие в его сторону ворота, он, остановившись у дорожного камня, будто бы тщательно его осматривая, и, удовлетворившись своими поисками, стремглав устремился вглубь чащи. Для любого зрителя, который мог бы наблюдать такое странное деяние со стороны юнца, могло бы показаться, что совсем скоро он в ней же и потеряется. Но тот, хотя и бежал, казалось бы, куда глаза глядят, следовал известным единственно ему меткам, и совсем скоро приблизился к небольшому куску леса, возможно единственному в этой густой чаще, которой можно было бы назвать маленькой равниной. На ней Персиваль, который был хотя и ленивым, но отнюдь не безинициативным, выстроил маленький шалаш. Хотя было бы совершенно неверно называть его маленьким. Юный Персиваль, который, как и все молодые, так радовался небольшому, что имел, и что мог возыметь, считал его просто огромным. Больше, чем весь монастырь. Больше, чем вся изба его пращуров. И сейчас, он, приметив свое обетованное место, приостановился, и, отдышавшись, пешком приблизился к нему. Быстро юркнув внутрь шалаша, он удобно устроился на соломе, которую, как он сам себе говорил, позаимствовал из конюшни монастыря, и, смотря на потолок шалаша, как будто бы там были звезды, углубился в мечтания. Он невольно вспомнил, как строил этот шалаш. В своем предприятии он так увлекся, что совсем не заметил, как наступили сумерки. А когда он, удовлетворенный своей работой, лег внутрь, прямо на голую траву, и, удовлетворенный собственным уютом, принялся было засыпать, вдруг припомнил, что помимо его нового, второго дома, у него есть первый, его основной. И как ему бы ни был приятен тот, что выстроил он сам, ему нужно было возвращаться. Бабушка встретила его гневно. С алыми красками в лице, яростно его отчитав, она, немного отбив его полотенцем, тут же принялась его обнимать и расцеловывать, просить покаяния за те слова, которыми она бранила его в часы горячки. Затем, будто бы празднуя возвращение блудного сына, он был удостоен наиприятнейшим пирогом с картошкой и грибами. В общем-то, если бы он каждый день мог пропадать и терпеть брань, но затем радоваться и ознаменовывать собственные вечера подобной приятной пищей, он наверняка делал бы это каждый день. Но как бы ни был молод Персиваль, все же он немного понимал о устройстве этого мира, людей. Поэтому даже и не пытался пробовать пропадать каждый день. Пусть даже и ради мнимой надежды получать пироги. Улыбнувшись при этой мысли, Персиваль поднялся в своем шалаше. Как и любой юноша, Персиваль был слегка задиристый. Хотя и монастырский устрой запрещал ему драться, он, немного пошевелив мозгами, и, потратив совсем немного времени ради страждения по лесу, собрал самые отменные по его мнению палки. Сложив их внутри, и, бережа, как свое самое главное сокровище, он использовал их каждый раз, как позволяла ситуация. И прямо сейчас, схватившись за первую из кип его выборочного сбора, он юркнул вместе с ней из шалаша, и, приподняв над собой, взвешивая ее в руке, будто бы это и есть настоящий меч, он принялся лупить кусты. Кто из нас этого не делал? Думаю, что вспоминая собственное детство, читатель простит Персивалю за каждую сломанную его в меру толстой дубиной ветку. Он, озарившись багровыми красками, впадал в горячку, как будто бы по-настоящему дрался с невидимым для него противником, возможно даже противниками, и, с каждым взмахом вместе с улетающими листьями с кустов вылитали сонмы и кипы вымышленных им злодеев. Он бил, бил беспощадно и яростно, до того момента, пока его палка не уперлась во что-то твердое. Это твердое вскрикнуло, поднялось, и, озарив собственной тенью Персиваля, заставило его побледнеть. - Еб.... - начала было ругаться незнакомка, но, приметив, что существо, что так яростно ее поколотило, оказалось ребенком, прикрыла рот, и через мгновение продолжило, - Ах! Что же ты так больно? Персиваль стоял, бледнея как полотно. Его руки дрожали, через пару секунд, палка, не смеющая больше поддаваться этому воздействию, выпала, придарив его ногу. Тот невольно вскрикнул, припрыгнул, и пятился от незнакомки. - Да чтоб ты!.., - она вздохнула, и, ударив себя кулаком по грудь, казалось бы, в попытке заставить саму себя что-то придумать, продолжала, - Да чтоб ты забыл меня и возвращался домой! Персиваль стоял, продолжая дрожать. Можно было подумать, что он ничего не слышал, весь его взор был устремлен только внутри себя. Его одолевал страх, страх смешиваемый ни сколько неожиданной встречей, сколько устрашающим видом незнакомки. Казалось бы, что теперь все то, что он наговорил своей бабушке, приобрело оттенки правды. Незнакомка же в свою очередь проницательно рассматривала мальчика. Можно подумать, что она ждала от него какого-то эффекта, поступка. Но, неудовлетворительно, скорее шокированно покачав головой, крикнула: - Что же ты стоишь?... - нервно жестикулируя кричала она на мальчика, - Я же сказала, "да чтоб тебя!"! Почему ты не двигаешься?