Чужак

Хэнк никогда не стремился быть одиночкой. Не было такого. Он был из того типа волков, который всегда одиночеству — гордому и непонятому — предпочитал семью. Если и не большую, то крепкую. Чтоб каждый член стаи за другого готов был жизнь отдать, если придется. Только эта самая жизнь складывалась так, что с семьей как-то не сложилось. Отец, от которого он и унаследовал эту «особенность», пропал, когда ему было четырнадцать. Вряд ли специально. Ничего не предвещало, как говорится. Да и волки, даже такие неправильные, к детям и супругам относились серьезно. В любом случае, других оборотней Хэнк с тех пор не встречал. Зато вокруг всегда было много интересных и не очень людей. Как еще-то в современном обществе? Технические изыски, высоченные дома, царство металла и асфальта. Природа отодвигалась все дальше. И Хэнк, хоть и стремился к ней и свободе, вполне влился в общество и успешно скрывал от всех свою тайну. Когда у них с женой появился ребенок, Хэнк был самым счастливым отцом на свете. Он не уклонялся от своих обязанностей даже после тяжелых смен, вставал ночью, когда слышал детский плач и не тревожил жену, давая ей выспаться. Ему не было в тягость или скучно. Он любил и Глэдис, и Коула всем сердцем. Только тайну свою, почему-то, и ей долго не раскрывал. Боялся, что она не поймет, наверное. А она поняла. И даже не испугалась. Сильная она была. Спросила только, дети у них будут в него или обычными людьми. И он, конечно, хотел, чтобы в него. Чтобы силы через край — только пользоваться научись, чтобы рефлексы лучше и острее зрение и слух. В общем-то, минусы, конечно, тоже были, но плюсы явно превалировали. Но Коул родился человеком. И волчонок в нем не проявился даже тогда, когда они попали в аварию. Даже тогда, когда это могло бы его спасти. Для Хэнка это стало трагедией. Не то, что Коул не унаследовал силу, конечно. А то, что он умер. И что Хэнк не сумел его защитить. Как знать, может, Глэдис тоже не смогла ему простить именно это. *** Хэнк чувствовал его запах. Острый, свежий, немного дурманящий — Хэнк так давно не встречал своих, что невольно обрадовался. Хотя радоваться пока было нечему. Своим он не был. Чужим. Незнакомым. Неизвестно откуда взявшимся. Он мог оказаться опасным. Впрочем, он был опасен в любом случае. Уже по факту того, что тоже являлся самцом. И тут уж пофиг, какие там у него предпочтения, но свои порядки на новой территории он в любом случае попытается установить. Просто по принципу животного инстинкта. Хэнк втянул воздух носом, пытаясь понять, как давно он прошел и далеко ли ушел. Луна светила ярко, смотрела на Хэнка своим властным взглядом и приказывала подать голос, скорее позвать и услышать ответный возглас. Хэнк молчал, жмурясь и отплевываясь от росы. Он хотел посмотреть издали, прежде чем выдать свое присутствие. Осторожность или предусмотрительность — неважно. Интерес играл громче любого страха. Хотя Хэнку не было страшно, в любом случае. Он поднялся на холм так, чтобы ветер не донес его запах до чужака. Если он был прав, тот шел прямиком к ферме. Хэнка это не радовало. Он считал, что выдавать свое присутствие людям — глупая затея. Лучше охотиться в лесу, если так хочется свежего мяса, чем идти туда, где животные заперты в загоны и не могут никуда деться от острых зубов, — хоть все стадо перережь. Нечестно и чрезмерно жестоко. Даже для таких, как он. Другое дело, что чужак мог банально проголодаться. Кто ж знает, сколько он терпел, пока добрался сюда? Местность просматривалась хорошо. Луна светила огромным прожектором, поле до фермы не преграждали деревья и пригорки. Ветер приносил сладкий запах телят и молока. Хэнк и сам облизнулся, ощущая фантомный вкус нежного молодого мяса. Но он умел сдерживать собственные желания. Ему нужно было отыскать чужака до того, как он кого-то убьет. И вскоре он снова почувствовал его, а мгновением позже и увидел большую тень, на секунду мелькнувшую под прожектором у забора. Голодный, взмыленный, не достаточно осторожный. Он искал путь через забор и проволоку, одурманенный запахом пищи и беззащитности. Большой. Черный, почти сливающийся с темнотой. Только глаза желтели, вторя луне. И Хэнк завыл, вытягивая шею прежде, чем чужак успел сделать неверный шаг. Тот вздрогнул и напрягся, высматривая его. «Давай», — думал Хэнк: «Сюда иди. Тут интереснее». Если есть дело голодному до новых знакомств. Но чужак и впрямь отвлекся. Навострил уши, шерсть вздыбил, разозлился. Или специально оскалился, прежде чем метнулся в его сторону. Быстрый, зараза. Хэнк только с пригорка ушел — обратно в лес. Чтобы увести от прожекторов и камер. Ни к чему их разборки выставлять на обозрение. И тот вскоре явился. Не стал подходить со спины, прятаться. Вышел нагло и уверенно навстречу, мол, смотри, раз позвал. Крепкий, молодой. Но уже весь покоцанный какой-то. С глубоким шрамом через нос. Но красивый, что любая волчица бы засмотрелась. Хэнк и сам засмотрелся, не теряя бдительности. Но к нему не пошел. Если надо, пусть сам подходит. Это Хэнк тут главный. Это на его территорию пришли, не спрашивая разрешения. Чужак долго его рассматривал. Издали, по запаху определяя, здоров ли, насколько опасен. А потом подошел ближе, не переставая дыбить шерсть на холке. Да-да, Хэнк уже понял, какой он весь из себя дерзкий и своевольный. Поэтому, хоть и строил сам из себя гордого и всеведущего, но бдительности не терял, когда его морда оказалась близко-близко. Тот щурился и ловил его запах, сбавляя расстояние на неприличное для человека. Тихо утробно рычал, заставляя и собственную шерсть чуть дыбиться от скрытой угрозы. И, будь в них сейчас меньше животного, а больше человеческого, они бы, наверное, спросили друг у друга имя, и как вообще судьба занесла в этот лес этой ночью. Но зверь внутри ерепенился, выдерживал паузу. А потом чужак сделал шаг назад только для того, чтобы оскалиться сильнее, громче зарычать и броситься вперед, метя прямо в шею. Чудом Хэнк успел среагировать и увернуться. Но чужак не отступил, а продолжил нападение. Изворачиваясь друг от друга, рыча, щелкая зубами, закружились они по пространству. Никто сдаваться не желал. Хэнк еще не превратился в развалину, готовую уступить юнцу. А чужак, видно, по природе своей был дико упрям. И не успокоился, даже когда оказался прижат к стволу дерева, а зубы Хэнка сжались на его глотке. Тот хрипел и вырывался, царапая когтями, презирая боль и отсутствие воздуха. Не сдавался, хотя Хэнк уже почти ощущал вкус его крови и бьющуюся в диком ритме вену под клыками, а ему было все сложнее оставаться в сознании от недостатка воздуха. Он невольно им восхитился. Дурость, может быть, но зато какая сила воли. С другой стороны — отпустить его до того, как он отключится, значило бы, что Хэнк проявил высокомерное великодушие. А этот на подобную подачку явно разозлится. Хэнк чуть расслабил зубы, давая ему глотнуть воздуха, но потом сжал вновь, глубже впиваясь в грубую шерсть и подшерсток. Чужак же и впрямь взвился сильнее, точно у него второе дыхание открылось. И, надо отдать ему должное, — вырваться сумел. Да так лихо, что Хэнк восхитился в очередной раз. В зубах остался клок чужой шерсти, а в носу свербил перцем запах норадреналина. Хэнк не хотел его убивать. Как не хотел теперь сдаваться на милость более молодого и яростного. Словно этот красивый наглый волк разбудил в нем прежнее желание или необходимость быть сильным. Не утверждаться за счет другого, но и не уступать. Дикие качели, но расшифровывалось на самом деле просто: будь со мной на равных. А потом Хэнк уловил еще кое-что помимо ненависти и злобы. Это было обоюдно и беспощадно — пострашнее зубов и когтей, настойчивее любого человеческого искушения. Хэнк не решался дать этому человеческое определение. Напасть. Вжать незнакомца в холодную траву и поддаться общим инстинктам, плевать, что так они не должны работать… Когда чужак напал вновь, он был готов. Они снова завозились по опушке огромным черно-серым клубком, исторгая жуткие звуки. Рычание, треск рвущейся шерсти, ломающихся веток кустов, попадающих под когтистые лапы. Они были обращены полностью. Вторая форма выглядела более человечно, но имела свои недостатки — большая чувствительность к боли, меньше шерсти, а значит, ближе кожа, которую проще прокусить. Третья — делала их крепче и выносливее, но человек оттуда слышался гораздо слабее. Сознание затмевали инстинкты. И вот чужак, вконец оголодавший, казалось, вовсе лишился рассудка. Он больше не давал себя прижимать к деревьям, вертелся как заведенный и метил в шею. А потом он прыгнул и вжал Хэнка всей своей массой в траву. Убить он так не мог, максимум — отгрызть ухо. Зато мог вцепиться в холку, чтобы доказать, окончательно заверить этим нехитрым действием животный документ, подтверждающий, что теперь он тут самый сильный. Но, хотя у него была на это максимум пара секунд до того, как Хэнк бы его с себя сбросил, чужак почему-то этого делать не стал. Он замер, обдавая тяжелым быстрым дыханием серое ухо, перестал рычать. Хэнк недоверчиво покосился, тоже замерев и заткнувшись. Но чужак и впрямь успокоился. А вскоре демонстративно облизнулся и слез с него, давая свободу. Потом отошел на пару шагов и стал возвращаться в человеческую форму. Наглец, конечно. Ничего не скажешь. Хэнк наблюдал, не торопясь последовать его примеру. Как-то не привык он оказываться с голой задницей посреди леса. А этому было, похоже, вполне нормально. Хотя, такой задницей не грех было и покрасоваться, конечно. Приходилось признать, парень из него тоже оказался очень даже. Не классический красавчик с греческим носом и узкой челюстью, но очень обаятельный даже на первый взгляд. И шрам на месте — росчерком через переносицу. И сверкающие в темноте глаза. — Оборачиваться-то будешь, хозяин леса? — насмешливо проговорил чужак. Хэнк, честно говоря, не хотел. Нет, не из-за перспективы морозить зад на стылом воздухе. Но волком он чувствовал себя более уверенно. Так он все-таки был хорош. Серый, даже почти белый, крепкий, но не толстый. С человеческой формой в последние пару лет дела стали обстоять похуже. Да, он себя запустил и сейчас этим совершенно не гордился. Как не гордился и тем, что незнакомец вызывал в нем откровенное, крепнувшее с каждой минутой влечение. Он перекинул вину за это на звериную сущность, так просто реагирующую на молодость и красоту, и, все-таки, решил обернуться. Ночь и впрямь оказалась прохладная. Толстая шкура надежно защищала даже от лютого мороза. И теперь Хэнк ощущал себя несколько уязвимым. Да и человеческие нормы, прочно вбитые в голову с самого детства, гаденько нашептывали, что не нормально в таком виде разговаривать с незнакомцами. А вот чужак совсем не стеснялся. Ни своей наготы, ни его. Он снова рассматривал Хэнка, на сей раз не скалясь, а неприкрыто улыбаясь, как улыбаются девицам на вечеринке, чтобы в следующий момент подойти и предложить вместе выпить. — Совсем сдурел — на ферму переться? — чтобы не позволить смущению себя захватить, решил возмутиться Хэнк. — Брось, альфа. Я осторожно. — Здесь не водится волков. Фермеры не тупые. Начали бы искать переселенца. Чужак словно не слышал. Подошел к Хэнку, щуря хитрые глаза. — Прости, я не знал, что тут водишься ты, — проговорил он расслабленно. — Территорию не обозначаешь, пришел с подветренной стороны. — А ты тут, значит, временно, — сделал вывод Хэнк из того, что самому себе чужак подгадить не боялся. Тот растянул улыбку шире, облизнул клык. Сказал: — Теперь как знать? Он флиртовал, что ли? Хэнк моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Может, никакой встречи на самом деле нет? Может, он валяется сейчас пьяный на кухне и видит глубокий алкогольный сон? — Меня Гэвин зовут, — чужак протянул руку. Хэнк посмотрел на его ладонь, сжал ее в своей и тоже представился. — Я дико голодный, Хэнк. Поохотимся? И, конечно, Хэнк не отказал. Не только потому, что с самого начала, как только увел его от фермы, хотел предложить подыскать ужин получше. Но еще потому, что не смог бы отказать при всем желании этой улыбке и хитрому прищуру. Вдвоем они отыскали и загнали зайца. Не теленок, конечно, и даже не овца, но и этого хватило, чтобы Гэвин размял лапы и насытился, и даже в волчьем лике повеселел и стал добрее. Хэнк лежал недалеко от него и наблюдал за тем, как быстро тот ест. Самому не хотелось. Он куснул разок для приличия, мол, не брезгую тобой, Гэвин, это наша добыча. А потом только ждал, когда Гэвин обгрызет последнюю косточку, просто любуясь им незаметно, изображая из себя задремавшего. Гэвин облизнулся довольно и сыто, потянулся передними лапами, задрав зад. И, подойдя к Хэнку, боднул лбом его голову, обращая на себя внимание. Хэнк заворчал, но глянул на него, пытаясь понять, что ему нужно. Гэвин смотрел весело, шумно дыша раскрытой пастью. И вдруг сделал нечто из ряда вон выходящее. По крайней мере, для того, с кем познакомился не более часа назад, и кто примерно в те же временные сроки едва не загрыз. Он раззявил пасть шире и куснул Хэнка за нос. Не больно — в таком виде вообще мало, что может причинить боль, — просто дерзко и игриво. И прежде, чем Хэнк понял, как на это реагировать, сорвался с места и понесся куда-то. Правда, отбежав недалеко, остановился, посмотреть, повелся ли Хэнк. И рванул дальше, когда убедился, что Хэнк следует за ним. Гэвин петлял меж деревьев, но вел в довольно четком направлении. Хотя ближе к озеру Хэнк и упустил его из виду, обоняние работало лучше глаз. Он его не потерял. Да и не смог бы теперь. Его запах кружил голову, впитываясь в каждую клеточку тела. Хэнк мог найти его с закрытыми глазами и заткнутыми ушами, даже если бы где-то на дороге оказалась течная волчица. Подумаешь, тоже. Он оборотень, а не просто подвластное инстинктам животное. Вот только влияние Гэвина на него оказывалось столь сильным, что собственные реакции больше походили на помешательство. Когда он вышел на берег, Гэвин уже снова был человеком. Луна делала его фигуру совсем белой, призрачной, какой-то нереальной. Гэвин посмотрел на Хэнка, махнул рукой и, конечно же, с разбегу прыгнул в воду. Как еще более жестоко он мог поступить? Быть таким притягательным, давать надежду на что-то очень-очень хорошее впереди. Оставалось только сообщить Хэнку, дескать, он задержится в Детройте. И Хэнк больше не будет один. Но пока Гэвин плескался в ледяной воде, пытаясь и его на это подбить. А Хэнк только метался по берегу, взбивая мокрый песок, да макнул в набегающую волну передние лапы. Зато не уходил. Хотя временами хотелось. Потому что нельзя было, чтобы «чужак» так на него действовал. Он его совсем не знал. Но чувствовал нелепое, необъяснимое единение, не только по факту того, что они оба были оборотнями. «Так быстро звери не приручаются», — говорил себе Хэнк. И продолжал смотреть на темную макушку, мелькающую в воде. Так быстро приручаются люди. А Гэвин, наплававшись вдоволь, вышел на берег, ежась от холода, но все равно жутко довольный. — Зря не решился, альфа. Вода — потрясающая. Хэнк пошел за ним, пытаясь справиться с чувствами. Хвост предательски метался из стороны в сторону. Гэвин сел на траву, поджав под себя ноги. Хэнк буквально чувствовал, как ему холодно. И так как порог глупостей на сегодня и без того был превышен, он решил, что хуже не будет. Хэнк обошел его со спины и улегся рядом, близко-близко. Так, что светлая шерсть коснулась обнаженной кожи. И Гэвин поддался, откинулся назад, приваливаясь к горячему сухому боку. — Молчаливый ты, Хэнк. — Гэвин запустил пальцы в шерсть на боку. — Стесняешься, что ли? Хэнк не стеснялся. И поворчал, чтобы это опровергнуть. Но было так хорошо, когда чужие пальцы трепали жесткие пряди. И тяжесть тела, привалившегося к боку, давала такое правильное, согревающее спокойствие. — Ты тут один? Это мало походило на вопрос. Да и ответа, даже невербального, Гэвин дожидаться не стал. — Я тоже один, Хэнк. Ушел из стаи, потому что подчиняться больше не хотел. Хэнк навострил уши. По его словам выходило, что где-то есть не просто разрозненные, одинокие оборотни. Где-то была семья, стая. Он пока не слишком понимал, как от этого можно добровольно отказаться. Но Гэвин рассказывал дальше. А он внимательно слушал. — Думаешь, я придурок? Очень может быть. Слоняюсь с тех пор по штатам, а нигде больше наших не встречал. Но вот знаешь, Хэнк. Я считаю, что совсем по-волчьи мы жить не можем и не должны. Есть, конечно, какие-то штуки, от которых невозможно отказаться. Та же жажда охоты, например. Но вся эта иерархия: высший-низший, непререкаемо только слово альфы… Глупости же. Будто мы приняли животное, а от человеческого уже отказались. А так быть не может. Мы не волки. Или не строй из себя цивилизованного человека и навсегда уходи в лес. И Хэнк подумал, что ушел бы. Когда Коула не стало, когда развелся. Плюнул бы на все человеческое и пошел жить с волками. Только в окрестностях Детройта уже давно не было никаких волков. Некуда было уходить. Разве что одиночкой слоняться. Но он и так справлялся. А когда нет, всегда спасал алкоголь. — Я это к чему?.. В общем, я рад, что тебя встретил. Ты, вроде бы, тоже не против моей компании, — Гэйвин сгреб его голову и водрузил себе на колени, почесывая за ухом. Хэнк прикрыл глаза. Нет, он был совсем не против.