Никогда не трогай лисью душу

      След уходил в сторону гор.       Дэн задумчиво тронул лямку рюкзака, глянул на виднеющиеся вдали черно-белые острые пики. Здесь, внизу, осень потихоньку разъедала зелень листьев ржавчиной, кралась по траве, заставляя ее выцветать и вянуть, затягивала лужицы тонкой пленкой льда по ночам. Там, наверху, даже летом бродила зима. Может, и осень прибегала откуда-то оттуда? Прибегала, рассыпалась по земле, готовя все для сестры, и исчезала с приходом снегов…       Дэн ухмыльнулся. Ох уж эти старые сказки. И не захочешь, а все равно запомнишь. Въедаются в сознание — не ототрешь. Как ржавчина на ритуальном ноже, что привычно-умиротворяюще висит на поясе.       Он коснулся пальцами стертой костяной рукояти. Пора.       

***

      Полумертвая трава неприятно ложилась под лапы. Он припал к земле, где ее не было, — отдохнуть. Скосил взгляд назад. Вроде тихо. Хвост лежал пластом — тоже устал. Даже у хвоста есть усталость, что говорить о нем самом? На двух ногах он бы и вовсе столько не пробежал.       Прохладный и насыщенный лесной воздух остро щекотал ноздри. Прелость листвы, подгнивающие опавшие плоды, следы животных, их помет и метки на деревьях. Скоро все это сменится на ровный холодный запах зимы, сквозь который изредка пробивается запах живого тепла.       Вспомнив привкус крови во рту, он облизнулся. С сожалением — время отдыха истекло, пора было бежать дальше.       Охотник шел по пятам.       

***

      Духота давила на грудь хорошо знакомой тяжестью. Дэн сполз с кровати, добрел до окна. Форточки были открыты всегда, а на улице стыла осень, — но мозг отчаянно требовал кислорода и не унимался. Дэн распахнул окно настежь. К черту, простыть ему точно не грозит.       Ветер резкими порывами врывался в комнату, холодом колол обнаженное тело. Дэн стоял и, прикрыв глаза, просто дышал. К холоду он привык давно. Как там Ульрике говорила…       Холод и страх не должны мешать двигаться вперед.       Дэн давно привык к холоду, привык он и не испытывать страх. К одному нельзя было привыкнуть: к ощущению, что сами стены пытаются тебя раздавить. И если не получишь то, что нужно больше жизни, — умрешь.       Он отошел от окна — бесполезно, все равно кроет духотой. Бросил задумчивый взгляд на призывно светящийся компьютер. Вкладки с файлами на двух языках застыли на широком экране. Когда там сдача перевода? Не просрать бы это дело. Переводы его кормили, и к срокам он старался относиться ответственно. Хотя его бы воля…       Будешь думать только об охоте, всю жизнь спустишь зверю под хвост!       Дэн покривился. Охота, да. Самое время о ней и подумать. Пока не стало еще хуже. Пока мир не начал качаться и плыть перед глазами, насмешливо маня тем, что за Гранью. Пока стены человеческого города не затянулись на шее петлей… По затылку прошло едва уловимое ощущение судороги — словно вздыбилась несуществующая шерсть. Дэн передернул плечами, ощущая отвратительное нетерпение и желание двигаться. Оно, это желание, изводило похлеще, чем духота. Заставляло вкалывать в спортзале до безумия, бегать каждый день — и все равно было мало. Просто потому, что это было совсем не то. В этот раз его хватило на полгода. С каждым разом вытягивать этот срок — когда-то такой маленький и легкий — становилось все тяжелее. Но из упрямства Дэн тянул. Он не зря был лучшим. Лучшим и останется. Пусть даже старуха Ульрике, чьи слова до сих пор то и дело звучат в голове, в это не верила.       Однако невозможно тянуть бесконечно. Он и так слишком долго откладывал очередную охоту. Дэн покривился снова, подошел к столу, но на комп даже не взглянул. Открыл ящик стола. Лезвие ритуального ножа призывно блеснуло.       Пора.       Он сжал стертую костяную рукоять в ладони, лег на пол лицом вниз. Паркет пола казался чем-то ирреально-чуждым. Казалось, стоит прикрыть глаза чуть на дольше — и тела коснется сырая земля вперемешку с хвоей, жухлой травой, желтеющими листьями и ветками. Мягко погладит по коже, и мир покажется чуть спокойнее, немного чище — словно вернутся все цвета…       В том, что Ульрике жила на отшибе глухой деревни, пожалуй, был свой смысл. Но Дэна что-то корежило от одной мысли, что он в итоге закончит жизнь тем же, что она: попытками найти успокоение в близости к природе, аскетизме и обучении юных охотников… Худшего себе не представишь. Разве что — жить, словно человек. Впрочем, он не собирался заканчивать жизнь именно так.       До сдачи перевода оставалось две недели. Возможно, он еще успеет вернуться.              

***

      …чуть больше двух часов в самолете, час рейсовым автобусом — и из крупного мегаполиса Дэн оказался в небольшом городке, а обычные для городской жизни джинсы, кеды и рубашку сменил на куда более привычные камуфло и берцы. С удовольствием спрятал чуть отросшие темные волосы под бандану и закинул ненужную временно бритву на дно рюкзака — вместе со смартфоном. Из мелкого отеля, чуть ли не единственного в городке, он вышел другим человеком. Словно скинул старую шкуру, сменил облик, оборотнически кувыркнулся через ритуальный нож.       Он давно хотел добраться до этого благословенного края лесов, но уже несколько лет не получалось. Даром что работа, казалось бы, не мешала.       До начала собственно лесов, густых и раскинувшихся на многие тысячи акров вокруг, Дэн добрался на попутках. Стопить было привычно, а брать машины в аренду он не любил. Незачем возвращаться той же дорогой, лучше — и интереснее — пройти дальше, до любого другого города.       Постоял на краю очередного шоссе, глядя на высокие деревья и думая, сколько же дней пути отсюда до гор. Немало, должно быть. Недели две или три. Где-то здесь затаился особенный зверь — так показали ритуалы, а они никогда не ошибались.       Охота будет славной.       Первые два дня Дэн просто шел вперед, не вглядываясь в дорогу, не выискивая следы. Он знал, что найдет свою добычу чуть позже, не так близко к большим дорогам. Зачем тратить силы зря? Костер тоже не разводил. Чем ближе к природе, тем лучше. Пусть городской налет сотрется тяжелой дорогой, пусть ноги ноют от долгой ходьбы — отвыкли за полгода.       Вечером третьего дня, когда лес вокруг обступил совсем темной стеной, он глянул на небо. Осенние сумерки хмурились тяжелым свинцом: вот-вот пойдет дождь.       Прекрасно. В дождь зов разносится дальше.       Он достал ритуальный нож, сосредоточился, мысленно четко представляя свое желание, свое стремление, — и рубанул по ладони. Дал крови стечь, впитаться в землю темными пятнами. Сжал ладонь, выжимая больше. И прошептал — начавшемуся дождю, поднявшемуся ветру:       — Я иду за тобой.       Вдалеке над горами блеснула тонкая нить молнии.       Просто редкая осенняя гроза, сказали бы метеорологи. Дэн знал — чуял тем природным, что долго развивала, вытягивала из изначально городского жителя старая Ульрике, — его зов услышан.       

***

      Дорога ложилась под ноги охотно и покладисто. Ноги потихоньку привыкли к нагрузке, и Дэн шел целый день. Вечером впервые за время здесь все же развел костер. С наслаждением прихлебывал горячий травяной отвар, щурился на огонь. Он не оглядывался — незачем: охотник чует чужое присутствие, да и какой зверь решится его побеспокоить? Разве что — особенный. Но это ему и нужно.       Дэн улыбнулся. Каждая охота была хороша по-своему. Но каждый раз начиналось все одинаково: он шел по следу, а зверь убегал, пытаясь не вступать в прямую схватку. Однако рано или поздно он разворачивался и кидался на него. Каждый в соответствии со своей природой. Волки любили натравливать стаи простых волков. Кабаны и медведи полагались на грубую силу. Росомахи отличались особенным коварством: их атаки всегда были непредсказуемыми и разнообразными. Но что же придумает лис? Таких у него еще не было. Даже простые лисы коварны и хитры, на что же способен особенный, волшебный зверь?..       Откинувшись на спальник, он улыбнулся в темное небо. Внутри все пело и дрожало от предвкушения. Здесь, в лесу, воздух не давил. Здесь он чувствовал себя по-настоящему свободным. Сильным. Живым. А близость охоты пьянила похлеще вина, похлеще женщин.       При мысли о женщинах он все же покривился. Ни одна не смогла с ним ужиться. Он пытался, не раз пытался… Он долгое время так одержимо хотел быть нормальным — насколько это возможно для охотника на особенного зверя. Он играл в эти нелепые социальные игры, в рестораны и ухаживания, он пытался быть дома удобным жильцом и добрым соседом: не взваливать все на женщину, ведь нынешний век такого не одобрял, помогать, приносить цветы. Ему это даже было не сложно: после общения с Ульрике разве станешь недооценивать женщину? Разве станешь думать, что она — просто обслуга на кухне? И все же каждая уходила рано или поздно. Не выдерживала его отстраненного взгляда, его равнодушия к тому, «как положено». Не выдерживала того, как он порой мечется в каменных стенах, словно зверь в клетке. Не выдерживала того, как его зовет лес.       Слабые создания — простые люди… Что с них взять.       Ему, впрочем, эти женщины тоже не слишком нравились. Разве станешь недооценивать женщину после Ульрике — и все же в Ульрике был стержень покрепче людского. Ни в одной женщине обычной такого он не встречал. Впрочем, в мужчинах тоже, даже если бы они его вдруг привлекали.       Он прикрыл глаза, собираясь уснуть. И вздрогнул всем телом, ощутив рядом некую тень чужого присутствия — словно нечто легко махнуло над ним рукой или чем-то еще. Вскочил, озираясь. Тишина вокруг. Запах шерсти ударил по обонянию и тут же пропал. Только костер трещал тревожно, словно тоже что-то чуял.       Дэн усмехнулся, уставившись в темноту, и лег обратно. Прекрасно. Лис показал, что вызов принят. Охота… началась.       

***

      Прикосновения скользили по коже, мягкие, будоражащие, вызывающие дрожь мурашек и что-то предвкушающее внутри. По ребрам и животу, по спине, оглаживая каждый позвонок. Дэн выгнулся, подставляя спину и бок, почувствовал на коже язык, ощутил мягкое касание зубов на изгибе талии… Предвкушение плавилось внутри огнем, и он почти уже ощутил желание, как вдруг…       — Не зевай, охотник!..       Он вскочил, запоздало понимая, что уснул. Огляделся заполошно. Тишина. Земля, влажная после дождя, чистая и без единого чужого следа. Только как будто насмешливый мужской голос все еще гуляет эхом вокруг. Дэн передернул плечами. Что за дичь приснилась… И только тут осознал, что футболка выбилась из штанов, и плотно прилегающий ремень ее не удержал.       Какое-то время он просто стоял и разглядывал землю перед собой. Значит, не приснилось… Значит, вот оно, еще одно проявление магии в мире? Ни волки, ни росомахи не умели бродить по снам — но он не сомневался, что это именно сноходство, о котором так неохотно упоминала Ульрике.       Сны украдут, душу украдут, злая сила, опасная…       Дэн усмехнулся медленно. Он чувствовал магию куда лучше самой Ульрике. Он знал, что душу затронуть не так-то просто. Да и успеет понять, если что пойдет не так.       Но укладываясь обратно, он вспомнил снова о касаниях, казавшихся такими настоящими. Морок, фальшивка, обман… Почему тогда даже сейчас от одного воспоминания по телу расходилось тепло? Это было… приятно. Так странно. Руки-то, чай, не женские были, чтоб было приятно… Поразмыслив, Дэн решил выкинуть это из головы. Важнее выспаться. А не раздумывать слишком много о чужой магии и навеянных ею мыслях.       Во сне он снова слышал далекий чужой смех. Рассыпчатый, звонкий, искрящийся весельем. Смех плясал вокруг него, но не подходил слишком близко. Что-то в этом смехе манило, притягивало. Эту душу хотелось сожрать как можно скорее. Дэн шел на смех и за смехом, искал его, но никак не мог найти.       Эти сны пришли и на следующую ночь. До самого рассвета они приходили, стоило только закрыть глаза. Иногда Дэн видел краем глаза чужую улыбку — лукавую и полную жизни. Она преследовала его, она была рядом часто, и от предвкушения пересыхало горло.       Но когда во сне он снова ощущал, как чужие пальцы пробегаются по его животу, он непроизвольно пытался проснуться. Что-то было в этом странное. С ним словно заигрывала собственная еда. И в то же время именно едой этого лиса он не воспринимал. Скорее — чем-то важным… целью, которую непременно нужно достичь. Смыслом, который предстоит понять. Грядущей победой, самой чистой и лучшей, после которой уже неважно, что будет дальше.              

***

      След петлял среди деревьев. Дэн присел около трухлявого пня, коснулся пальцами примятой жухлой травы. Поднял рыжие шерстинки, поднес к глазам, разглядывая. Кончики шерстинок тронуло серебро, а если глянуть с прищуром, по-особенному, — каждую из них окружал блестящий мерцающий ореол. Да, это был он. Тот самый, из сказок. О котором говорили: не ищи его след, найдешь только беду. Ищи другого зверя. Лисиц вокруг, что ли, тебе мало.       Дэн фыркнул, вспоминая все качавшего укоризненно головой старика из местных — в одной из деревенек, где он остановился мимоходом позавчера. Старик был чем-то сродни Ульрике: он все еще помнил старые сказки, помнил, что бывают особые звери. Он даже знал про этого лиса. Правда, в деревне над ним смеялись и крутили пальцем у виска, мол, чудит старик, все небылицы ему чудятся. Но Дэн видел, что сознание у старика чистое, и с удовольствием весь вечер слушал рассказы о странном звере, которого не раз видели в лесах. О том, как он заставлял людей плутать целыми днями, если они пришли в лес без уважения. О том, как плясал по кромке снов. О том, как кто-то пропадал, а значит, непременно их забрал зверь из сказок — оборотень, неправильный лис, тварь из-за кромки. Не трогай оборотня, говорил старик, пропадешь. Охоться на обычного зверя.       Дэн покривился в усмешке. Зачем ему обычные? Лис было полно на каждом углу в этих краях. Их сбивали на пустынных трассах вместо кошек, в деревнях ловили возле курятников зимой. Но это не то. И нет в охоте на них ни смысла, ни чести.       Да и пусть старик этого не знал, но кому ловить особенного не просто зверя, а лиса, как не ему? Старуха всегда говорила, что он лучший, кого она учила.       Вспомнив ее, он покривился снова. Старая гарпия сказала бы, что он слишком долго идет. Слишком не спешит. А то и попеняла бы, что в ее молодости охотники на особенных были поторопливее.       Старуха не понимала, что удовольствие надо получать от процесса, а не результата. Когда глаза подергиваются стеклянным налетом смерти, когда чужая жизнь уже поглощена и стала частью тебя — это тоже не то.       Дэн легко вскочил на ноги, побежал — размеренным, привычным бегом. След звал, а дорога сама ложилась под ноги.       К ночи он добрался до маленького — на пять домов — хуторка.       — Мы тут лес вокруг валим, — охотно разговорился с ним хозяин одного из них. — Вообще домишки-то почему поставили: землю удалось оформить почти за бесценок. За лесом, конечно, подальше ходим, здесь территории заповедника рядом, нельзя рубить.       — На себя? А заповедники не государству принадлежат? — Дэн расслабленно вытянул ноги перед камином, закурил трубку, которую ему поднесла молчаливая улыбчивая хозяйка. Табак оказался отменный, а во дворе уже ждала растопленная баня.       — Государству, — хозяин разлил по кружкам наливку из ягод. — Только здесь небольшой кусочек земли ничейный оказался. Остатки от сельскохозяйственных, когда-то тут поля были, да лес все забрал себе, как только сеять перестали…       — Понятно, — Дэну было откровенно лениво вникать в тонкости использования земель бывших частичек социалистической империи. Или не частичек? Да неважно, все эти страны на одно лицо.       Наливкой увлекаться особо не стал: попробовал и сослался, что утром рано в дорогу, а желудок плох после алкоголя. Немного хмельного достаточно, чтобы спать лучше. Может, этих насланных снов меньше станет.       После бани он долго смотрел на звезды. Здесь они горели куда ярче, чем дома. Усыпали все небо, бесстрастно глядели вниз. Дэн улыбнулся, задумчиво трогая пальцем щетину. Здесь, в краю лесов, цивилизация казалась чем-то безумно далеким — дальше звезд на небе. И куда менее нужным.       Смартфон, валявшийся на дне рюкзака, он не включал давно. Здесь все равно сеть не ловит, толку от него?              — Ненужная штуковина, — ворчала старуха. Она всегда ворчала, сколько он ее помнил. — Только нутро путает, от силы тебя уводит…       — Это просто средство связи побыстрее, чем почтовые птички, старуха.       — Это то, что противоестественно волшебству, — возразила Ульрике. — Выключи, выключи фиговину, пусть электричеством тут не воняет своим…       Дэн не спорил. Ради знаний можно и потерпеть. А потом и сам привык не полагаться на технику — только на свои руки, на ружье, и на непонятное, неясное для людей — магию.       Как в сказках.       Ружье старуха тоже не жаловала, впрочем. Только нож, помнящий еще кровь ее деда, только силки и копье, которое Дэн — единственное — так и не освоил толком, и то потому, что Ульрике сама не больно им управлялась, все больше полагаясь на магию.       

***

      Утро кинулось ему в лицо встрепенувшимся глухарем из кустов, заставило шарахнуться вбок, вскинуть руки, обрисовать круг. Воздух вокруг — он знал, но смотреть иным зрением было некогда, — замерцал тонкой пленкой защиты. Осознав себя в реальности, Дэн огляделся заполошно, пытаясь понять, что произошло. Он же ложился на кровати, мягкой, удобной, и тело приятно чистое, и…       Поляна, кусты вокруг. Пар изо рта. Старое, едва виднеющееся среди жухлой травы кострище. Грязь под ногтями, окоченевшие ноги и руки.       Он моргнул, глядя на мир иным зрением. Повсюду на поляне мерцало блестящими прозрачными кольцами — и этот свет вился вокруг рыжих с серебром шерстинок.       Чертова тварь!       Тихий смех раздался совсем рядом, но по-прежнему никого не было. Лис все так же был далеко впереди… он просто частично «возвращался» назад по своим же следам, а теперь снова убежал вперед.       На тщательный осмотр вещей иным зрением Дэн потратил несколько часов. Все было целым. Кроме фляги с водой: пузатый металлический бок окружал блестящий полукруг, мерцающий даже сейчас. Забирать ее не стал, котелком обойдется. Лучше без воды, чем с такой — тронутой чужой волей.       И глянул на все еще размытый в воздухе блестящий след чужой силы уже без улыбки. Зверь, знающий магию настолько, чтоб суметь обмануть ученика самой Ульрике, обещал стать серьезным противником.       

***

      — Зачем ты идешь за мной?       Дэн огляделся. Говорившего не было видно, а голос словно шел сразу отовсюду. Костер чадил неправильной, ненастоящей зеленью, а окружающее тонуло в плотной дымке тумана. Снова сон? Похоже на то.       Он сел поудобнее, оскалился в усмешке. Хочет пообщаться — значит, получит.       — Ну как зачем? Я охотник. Ты — добыча.       Тихий смех разнесся вокруг и вернулся странным эхом, словно вокруг возвышались скалы. Дэн едва удержался, чтобы не вздрогнуть — голос вдруг раздался прямо над его ухом:       — Не боишься сам стать добычей, охотник?       — Не боишься доиграться, зверь? — в тон ему ответил Дэн.       Снова рассыпался над ухом тихий смех, от которого по затылку бежали мурашки. Отсветы зеленого огня метались, плясали, и никак не получалось разглядеть собеседника. Чужой сон — чужие правила. Он лишь гость во владениях сноходца. Хорошо хоть, гостю навредить невозможно: у снов свои законы, Ульрике о них не раз говорила, хоть и не объясняла, зачем это нужно. Что ж, наука пригодилась. Как и много других наук до этого.       — Я знаю таких, как ты, — вкрадчиво продолжил сноходец. — Я видел не раз. Но ты отчаяннее других. Или глупее. Разве тебе не говорили: никогда не трогай лисью душу?       — Должен же кто-то развеять легенды о вашей неуязвимости, — скривился Дэн. — На любого можно найти управу.       — Но не любой сможет. Не жалко тебе умирать, охотник… за свою мечту? — последнее ему выдохнули в лицо.       Дэн невольно моргнул, пытаясь уловить очертания сноходца. Бесполезно: зеленое пламя металось и било по глазам все сильнее с каждым мгновением.       А через мгновение чужие руки давяще легли на плечи сзади. Он невольно вздрогнул: как реалистично, словно и не сон вовсе.       — Ты странный, — раздался шепот над ухом. — Твоя душа словно одержима. Все вы, охотники, гонитесь за добычей, но ты… для тебя это уже гораздо, гораздо больше, чем жизнь. Ты упал в одержимость, но все еще не утратил себя. Как будто на чем-то держишься. Или на ком-то?..       Дэн ощущал собственное тело словно одеревеневшим. Он знал точно, что ему ничего не грозит во сне… И все же не мог шевельнуться. Шелестящий голос над ухом будто завораживал, заставлял вслушиваться в него, ловя каждое слово.       — …нет, ни на ком, — задумчиво протянул сноходец. — Твоя душа свободна от привязанностей. Есть лишь старая нить, потускневшая… умершая. И ни единой живой. На чем же ты держишься…       — Ты несешь чушь, — все-таки сказал Дэн, хмурясь. Сосредоточился, собирая магию по крупицам, концентрируя ее в одном месте: пора было разрывать оковы навязанного сна, поговорили и хватит.       — Ты интересный, — шепот раздался совсем близко.       Края уха коснулось что-то теплое — губы?.. Дэн вздрогнул снова, волна мурашек пробежала по затылку.       — Я хочу тебя изучить.       Не много ли на себя берет?! Гнев помог сосредоточиться. Собранной в единое лезвие силой Дэн ударил по пляшущему зеленому пламени перед собой…       …и проморгался, очнувшись в собственном спальнике посреди самого обычного, не навеянного сном леса. Негромко ухала неподалеку сова, тихо шелестели деревья. Магия уверенно подсказывала, что вокруг нет никого, кроме мелких спящих птиц и обычной лесной живности.       Дэн присел, ощущая мимолетное желание закурить. Невольно тут же вспомнилась Ульрике: «ты эту отраву брось! Лес не трави, и себя не надо». Ульрике, погасшая нить. Нелепая философская чушь о смыслах и привязанностях…       Он оскалился в улыбке.       — Я держусь на таких, как ты, — негромко сказал он в темноту. — Держусь, пожирая вас.       Темнота молчала в ответ — но в этом молчании чудилось насмешливое чужое ожидание.       

***

      Старуха говорила, что в самый нужный момент спасет только нож. Силы порой подводят, ружья — тем более. Только на нож — старый, с костяной рукоятью, знавший множество рук и отнявший еще большее количество жизней, — можно положиться.       Дэн особо не спорил, а нож берег. Ей, воспитавшей с десяток охотников, виднее, да и забрать жизнь у особенного зверя можно было только такими ножами. Но вот полагался он всегда больше на себя.       Очередной день утонул в реке времени. Ноги уже не ныли, полторы недели ежедневных нагрузок вернули их в строй.       Больше не было странных навеянных снов. Были разве что другие — смурные, неясные, в которых чудилась снова чужая рука на плече и в волосах, и эти прикосновения рождали внутри подобие тревоги.       Дэн глянул на полную луну, заливавшую лес светом, задумчиво поскреб щетину и решил, что сегодня костру — быть. И горячей еде, как раз зайца подшиб по дороге. И помыться не помешает. Он не спешил. Натаскал сушняка побольше, чтоб хватило на всю ночь. Разделал зайца, подождал, пока прогорит часть дров. Обошел все кусты, вглядываясь в стремительно наступавший полумрак. Было бы странно, если б он этого не сделал, верно? Нужно вести себя обычно.       Оставив зайца томиться в углях, он ушел к мелкой речушке. На берегу разделся полностью. Прохлада тут же ласково облепила тело, а стоило облиться водой — вцепилась совсем радостно. Намыливаясь, Дэн старательно не торопился. Холод он не любил, хоть и мог вытерпеть. Сложнее оказалось не бросать взгляды по сторонам. Вот теперь — не нужно. Есть риск спугнуть. Нож лежал в стороне, на кучке одежды. Он старался не смотреть и туда. Даже когда глаз уловил неясное движение среди кустов.       В самый нужный момент спасет только нож… Могла ли Ульрике представить, что он будет использовать драгоценное лезвие в качестве живца?       Дэн сдержал усмешку. Зашел в воду по колено, зачерпнул из речки котелком. И с силой махнул им, выплескивая воду в сторону мелькнувшей над ножом тени — вместе с тщательно сдерживаемой наготове уже часа два силой. Он не видел — некогда было смотреть иным взглядом, — но знал: вода и воздух слились вместе в подобие копья. Чуял: не промахнется.       Тому, кто пользовался магией лучше прочих, ни к чему осваивать настоящее копье.       Жалобное тявканье, больше похожее на человеческий вскрик. И шорох кустов. И холод уже неважен — тонет во вспышке азарта.       Дэн пробежал десяток шагов, прежде чем заставил себя остановиться и мыслить здраво. Бегать голышом по ночному лесу — не лучшая идея. Он упустил зверя, но не страшно. Куда важнее главное: шерстинки на одной из веток, пятнышки крови на серебристых кончиках. И чужой испуг, все еще витавший вокруг, — едва заметный, словно задевшая кожу паутина.       Ради одного этого прикосновения к чужой душе — сильной, могучей, дающей потом энергию надолго, — и стоило жить.       

***

      След шел к горам — и больше не петлял. Словно зверь торопился — или его гнал вперед страх смерти. Дэну было почти плевать. Теперь он уже и сам стремился догнать поскорее. Ощущение чужой души слабым приятным запахом витало над следом, оставалось на кустах, вместе с каплями крови оседало на примятых следах ночных лежек зверя. Манило и торопило.       Как хорошо получилось! Он обратил хитрость лиса против него же. Знал, что тот не станет бесконечно бежать — непременно попытается извести преследователя.       Медведь или волк на его месте напали бы открыто и сразу — или убегали до последнего. Этот же оба раза дал ему расслабиться, почувствовать себя в безопасности. Хорошо, что на обычной охоте Дэн тоже бывал не раз и представление о хитрости хотя бы простых лис приобрел.       Он вспомнил Ульрике и покривился. Старуха отличалась особой упертостью и вредностью не только в отношении телефонов и прочих аспектов современной жизни. Также она упорно запрещала связываться с лисами.              Княже волчий, владетель медвежий страшны, да еще и позвать простых зверей на подмогу могут. Росомаха хитра и опасна, словно человечий у нее мозг, — коварна и свирепа, убивает забавы ради. Да только лисы хуже. У них нет стаи. Есть свобода, которую они ценят превыше всего. И если попытаться лишить свободы — мстят люто. Не охоться на лиса, мальчик, проиграешь…              Дэн оскалился в веселой усмешке, глядя на ночное небо. Люто? Да и пусть! Сейчас он ведет эту игру, и оно того стоит! Черт возьми, он впервые за последние пару лет ощутил себя настолько живым. При охоте на другого зверя, пусть и особенного, это ощущение уже почти поблекло, выцвело. Стало слишком привычным.       А может, он просто слишком устал сидеть в городах большую часть времени. Смотреть на пустые стены, засыпать один. Здесь, в лесу, дышалось легче, да и одиночество почему-то не нависало над ним тяжелой медвежьей тушей… Дэн тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли.       Проиграешь, говорила Ульрике. Вот непременно проиграешь!       Ошибаешься, старуха. Выиграю.       

***

      Чужая сила оседала на тонких корочках изморози, цеплялась за ветки. Это замедляло: пройти мимо, не собрав ее, не вдохнув в себя, — невозможно. Дэн остановился возле очередного сгустка чужой жизни. Коснулся ее пальцами, глядя, как блестящий полупрозрачный ореол окутывает их на мгновение и исчезает, впитавшись. Неудивительно, что у охотников не бывает семьи. Сложно объяснить, почему несколько раз в год срываешься с места, исчезаешь на месяц, а возвращаешься словно пьяным, словно под дозой… Нет. Лучше, много лучше, чем под любым наркотиком. Живым. С прояснившимся взглядом. С новыми силами терпеть дальше этот мир, убивающий любую магию.       Старуха правильно говорила. Эти фиговины уничтожали силу внутри таких, как она, как Дэн, — древнюю, природную, безнадежно чуждую новому миру. Весь мир — сплошная чертова убивающая фиговина. Но пока появляются особенные звери — можно выживать.       Как ни странно, между собой охотники тоже близко не сходились. Дэн знал, что сейчас, кроме него, есть еще трое. Но они жили на других континентах, и он видел их буквально раз.       Он поглядел вверх по склону. Пока подъем незначительный, а вот дальше придется карабкаться. Но если лис рассчитывал, что в горах охотник потеряет след, то он сильно ошибся. И ошибка его уничтожит.       С приходом ночи Дэн не остановился на сон. Нетерпение гнало вперед. След вился, обжигал сетчатку глаз — слишком яркий, слишком свежий, нельзя терять еще время — даже чтобы растянуть удовольствие от охоты.       К чужой жизни примешивался запах смерти. Зверь не просто был ранен — рана оказалась тяжелой, а трое суток непрерывного преследования доконают любого. Не умер бы только до его прихода. Столько силы тогда зря уйдет.       Дэн забрался на очередную площадку ближе к утру, остановился перевести дух. Рюкзак, хоть и легкий, неприятно тянул плечи. Ноги сводило болью от усталости и постоянного движения вверх.       Скоро, подбодрил себя. Скороскороскоро.       Небо совсем посветлело — вот-вот взойдет солнце.       Еще одна площадка. Огромный валун, покрытый изморозью. Дэн обогнул его и замер. Рассветное солнце озарило бледным золотом площадку, заиграло отблесками на рыже-серебристом меху… Лис лежал в дальнем конце — и не шевелился. Иное зрение показывало: чужая жизнь бьется последним осенним листом на ветру — вот-вот ускользнет, сорвется.       Дэн бросился вперед, скидывая на ходу рюкзак. Нетерпение жгло изнутри, вызывая нешуточную жажду. Жизнь! Ему так нужна эта жизнь! Но об осторожности он не забыл. Вытащил нож, сжал крепко костяную истершуюся рукоять. Полоснул взглядом по окружающим скалам, не ловушка ли, — но нет. Никого здесь не было. Только они одни, а совсем скоро в живых останется лишь один, полный жизни, а второй умрет, накормив победителя…       Став наградой для охотника.       Сердце колотилось безумно. Дэн склонился над зверем, держа нож настороже. Нет, не шевелится, совсем ослаб. Шерсть на боку слева свалялась в клочья, рана запеклась, но кровила. След от магического удара горячо пах болью и смертью.       Победил. Как тебе, Ульрике, а?       Не удержавшись, Дэн коснулся рыжих шерстинок на загривке: такие мягкие, чудесные, может, все же снять с него шкуру — пусть останется незабываемой памятью, украсит бессмысленность стен каменной коробки дома. Мимолетно кольнуло неожиданной мыслью: а жаль, нельзя будет больше услышать его болтовню — такую странную, но в чем-то даже интересную…       Солнце вдруг ослепило неожиданной яркостью.       …закашляться, задохнувшись от долгой боли. Мучительно, как мучительно, и не продохнуть, и не сдохнуть, почему он так долго бежал, как бы вспомнить, почему так остро грызет жаром бок…       Дэн широко распахнул глаза: осознание ворвалось в легкие вместе с болезненным комком слишком тяжелого для такой раны воздуха.              Никогда не трогай лисью душу, только волка, медведя, росомахи, али еще хищника какого, если появится особенный… Тронешь лисью — свою потеряешь.              Рот заполняла кровь: не вдохнуть, не вскрикнуть.       — Ты хотел меня догнать, — сказал над ним уже знакомый по снам голос. — Догнал. Что теперь, охотник?       Дэн сощурился болезненно, смаргивая выступившие от яркости слезы. Размытая человеческая фигура склонилась над ним. Вокруг полыхал ореол солнечного света, плясал в огненно-рыжих волосах, оглаживал фигуру, и смотреть было больно.       Никогда не трогай…       Уже нет смысла пытаться осознать непонятное, незнакомое волшебство. Почему это не лис лежит, а он — и кровь проступила у него на боку. Почему над ним сидит лис — но в человеческом обличье, что обычно случалось с особенными только после их смерти. Он уже не успеет понять, что за неведомые даже Ульрике силы это сделали. Почему охотник и добыча поменялись местами, и теперь умирает тот, кто был цел, а умирающий снова стал цел и невредим.       — Ты умираешь, — заметил оборотень.       Какая нелепая очевидность! Дэн попытался усмехнуться, немеющие губы не слушались. Он чувствовал, как жизнь покидает его с каждой каплей крови: рана открылась сильно и ярко, словно была свежей. Хотя почему словно? Неведомые ему силы поменяли местами жизнь и смерть для них — и теперь охотник стал жертвой, а жертва останется жить. И все же… Он выдавил, слыша, как непривычно дрожит и прерывается его голос:       — Это была самая лучшая охота.       Солнце пряталось где-то за спиной оборотня. А вокруг него словно еще одно солнце, полупрозрачное, сияющим тонким кольцом окружало всю их небольшую скалу. Оттенки красного перетекали в прозрачное золото, зелень растворялась в бледной синеве неба.       — Да, — неожиданно сказал оборотень. — И теперь твоя жизнь принадлежит мне… Там. В вечности.       — Ну так возьми ее, — ухмыльнулся Дэн, пытаясь не кривиться от боли.       Что за фарс — умирать в горах, рядом с победившей его добычей, и слушать невесть что. Вечность, о чем он вообще? Это Грань, за которую уходят после смерти? Как в сказках Ульрике…       Его подняли на руки так неожиданно, что он рефлекторно попытался вцепиться в чужое плечо.       — И возьму, — улыбка оказалась неожиданно задорной, легкой, а лицо вблизи — совсем молодым, едва ли лет двадцать.       Солнечных колец стало два — или три? — а часть сияния удлинилась, вытягиваясь в что-то похожее на столб, огненной размытой полосой уходящий в небо. Дэну хотелось засмеяться. Радужные подобия солнца, кресты и световой столб! Если это увидел бы кто-то лет на сто-двести раньше, непременно нашли бы в этом дурной знак. Может, и сейчас следует его найти. Лично ему.       Потому что оборотень шел, держа его на руках, — легко, словно не замечая тяжести, и хмурился обеспокоенно вместо того, чтобы дать просто умереть. И куда только идет? Тропа одна, вниз, а он идет вверх, кажется, что уже совсем без дороги. И зачем стараться ради того, кто собирался убить?       — Затем, что ты теперь мой, — в голосе оборотня теплом переливалось лукавство. — Ты будешь со мной. Будешь моим. Заплатишь собой за то, что хотел меня убить. Другие будут против, но я никогда их не слушал. Как и ты. Ты мне нравишься, охотник. Ты упрямый. Ты иной.       Бред, хотелось рассмеяться Дэну. Даже если бы его интересовали мужчины — почему-то чудился этот подтекст в чужих странных словах, — с чего бы ему интересоваться добычей!       Лис шел молча, а время скользило петлей на горле, и почему-то хотелось сказать: ты несешь чушь, но поговори еще. У тебя хороший голос…       Бред. Все это — просто бред умирающего сознания.       Дэн прикрыл веки, из-под ресниц глядя на золотой свет, на отблески его на рыжих, огненных волосах — с серебристой проседью местами, только сейчас заметил. Голова кружилась, во рту пересохло, а кровь все покидала неторопливо тело. Но смерть никак не приходила, наоборот — он чувствовал себя живее, чем в душном мегаполисе. Чувствовал себя ярче.       Оборотень шагнул в ослепительное сияние солнечных кругов, неожиданно оказавшееся совсем рядом. А Дэн ощутил странное: все хорошо, теперь не надо будет убивать особенных зверей, чтобы ощутить себя живым, теперь не будет одиночества и всегда будет жизнь…       В вечности.