mystery of love

#np sabrina claudio — frozen

      Когда Ханбин сдает предпоследние два заказа, он успевает чуть ли не упасть в лужу растаявшего снега («и какого черта в Сеуле тает снег в феврале?»), порвать рюкзак и случайно столкнуть мусорный ящик рядом со скамейкой. К его счастью, капли лужи на одежду не попали и рюкзак все же цел, чем порван, но любимые синие конверсы превратились в фиолетовое болото.       — Черт, да что за день такой, — бурчит он, проверяя рюкзак. Пакет с последним заказом спокойно лежит на скамейке, пока неряшливый парень поправляет свою одежду в последний раз. Он поднимает взгляд, цепляясь за все еще теплую еду в пакете, и вздыхает. Сейчас бы он тоже не отказался поесть. — Спасибо хоть ты в порядке.       Нужно доставить один заказ и все — Ханбин получит свои деньги и наконец-то сможет вернуться обратно домой, спокойно занимаясь тем, что ему действительно нравится. И в это уж точно не входит доставка еды пешком в течение всего дня. Он устало разминает мышцы на шее, чувствуя напряжение оттуда до самой поясницы, и ноги ломят от долгой ходьбы. Надо бы в зал записаться или хотя бы дома почаще заниматься — и сразу «как будто бы тебе работы недостаточно, придурок» в голове, — потому что Ханбину только двадцать один год от силы исполнился, а физически и морально он сидит на той же скамейке, что и шестидесятилетние. И это хорошо, что у него получается даже выдерживать объем нагрузки по работе. Вроде бы функция только одна — доставить заказ, но на это уходит столько сил, что Ханбин готов выть.       До места доставки остается лишь поворот налево и прямой путь прямо в огромное здание музыкального агентства, название которого Ханбин слышал слишком часто за сегодняшний день. На работе его четыре раза предупредили, что ему нужно «просто спокойно занести заказ и, господи боже, не опозорить наш ресторан с первой же секунды хотя бы там», а прямо перед выходом его остановила главный менеджер с очень многословным взглядом. Ханбин, на самом деле, не упрямый парень — ну, может быть, только иногда, — и ему самому не хотелось бы оказаться в неловкой ситуации, находясь в такой крупной компании (в которой он, в какой-то степени, даже заинтересован), но от такого отношения к себе появляется лишь желание напортачить еще сильнее, чем возможно.       Ханбин еще не пробовал побить свой рекорд по доведению-клиентов-до-подачи-жалобы, но возможность опробовать, кажется, намечается.       — Ладно, черт с этим, — он вздыхает, кладя пакет обратно в рабочий рюкзак. Он проводит пятерней по волосам, растрепывая и так отросшие пряди, и надевает кепку обратно. Лучше потерпеть пару минут вежливых фраз и взглядов в пол, чем разбираться с трехчасовой тирадой главного менеджера о важности правильного поведения и «черт возьми, да почему ты несносный такой?».       Что ж, Ханбин действительно несносный.       Но, по крайней мере, не сегодня.       У Ханбина слегка дрожат руки. Он не в первый раз доставляет заказы в крупные компании, не в первый раз попадает в неурядицы и не в первый раз даже оказывается в студии звукозаписи. Но он в первый раз оказывается в студии звукозаписи той самой компании, в которой пообещал себе работать еще в детстве.       Он любит музыку. По-настоящему любит, находя в ней единственные успокоение и страсть, которые не просто отвлекают его от бытовых проблем, но и дают приятную сладость в груди. Ханбин называет это «особой магией», которую можно лишь почувствовать, ощутить в себе, услышать, представить, но не увидеть. Это то, что должно раскрывать душу, как солнечный свет медленно распускает хрупкие весенние цветы, как мягкое поглаживание по шерсти вызывает доверие у котов или же теплый простой разговор по душам по-родному сближает людей.       Ханбин находит это чувство только в музыке. Она его обволакивает, как нежный ветер теплым утром, и пригревает к себе, как настоящий дом. И это единственное, чем он действительно хочет заниматься большую часть своей жизни, но, к несчастью, возможностей для этого у него не так много.       И он наконец-то оказывается здесь, в компании своей детской мечты, которая принимает не только сольных артистов, но и продюсеров. Одетым в фиолетово-грязные конверсы (которые он носит, наверное, еще со старшей школы) и с рабочим рюкзаком из китайского ресторана. Ханбин готов провалиться под землю.       Нет, конечно, он не считал себя ниже уровнем, чем окружающие, но это нехило подбивало под дых его и так хрупкую самоуверенность. С этим у Ханбина всегда были проблемы, и косые либо максимально безразличные взгляды в его сторону только усиливали нервозность.       Но когда он наконец-то находит нужную комнату, на которой висит небольшая табличка «Студия №07 / JAY», Ханбин замечает, что дверь открыта. И он застывает.       Голос.       Он слышит голос.       Настолько нежный голос, что у Ханбина перебивается дыхание. Его пение тает на языке, как мягкий зефир в горячем шоколаде, медленно растворяясь в густоте и чем-то далеком, бархатистом и гладком. Ханбин может почувствовать это на кончиках пальцах, словно его утягивают прямо в эту глубь за собой, предлагая утонуть в тепле и спокойствии, той самой неощутимой нежности. Ему кажется, что голос проникает прямо в него, в каждую клеточку его тела, пронизывая с головы до ног одним просто дыханием, и Ханбину невыносимо. Он поднимает пальцы, играя на невидимом пианино прямо перед ним, нота за нотой, и на секунду Ханбин думает, что оказался в какой-то сказке, где он не знает ни сюжета, ни героев, но чувствует эту воздушность прямо в самом себе.       Так же, когда у него появляется шанс писать музыку.       Он слышит, как певец медленно заканчивает допевать свою партию, играют последние ноты и Ханбин медленно отпускает пальцы. На его плечах все еще висит рюкзак и на руках пакет с заказом, а дома его ждет маленькая сестренка и множество просроченных заданий с университета, которые нужно сдать как можно скорее, но он не осознает совершенно ничего в этот момент. Ханбин слышит, как в студии кто-то тихо смеется, медленно выходя из кабины звукозаписи, и он резко подрывается, широко отодвигая дверь.       Он должен его увидеть.       — Здравствуйте, Ваш заказ, — продюсер в комнате пугается от неожиданного звука вместе с другими ребятами, сидящими в студии, и Ханбин только сейчас осознает всю нелепость своего действия. Он быстро кланяется на сто восемьдесят градусов, даже не поднимая взгляда на удивленных парней, и вежливо передает пакет, чувствуя, как потерянность и смущенность полностью смещают секундный порыв любопытства и какой-то самоуверенности. — Извините за позднее ожидание.       — Ах, да, ты ведь из того китайского ресторанчика? Мы впервые оттуда пробуем еду, — продюсер неловко улыбается, принимая заказ из его рук, и слегка клонится в ответ. — Все окей, парень, спасибо.       Ханбин кланяется вновь, натягивая вежливую улыбку на лицо, и планирует уйти, но затем он автоматически поворачивает голову вправо, чувствуя чужой любопытный взгляд на себе. Это длилось всего лишь секунду, но Ханбин ощутил настоящий удар тока по своему телу — чужая легкая, даже игривая улыбка выбивает его из колеи, пока он не натыкается на красивые аккуратные глаза. Он растерянно хлопает глазами и еле-как собирает себя по кусочкам, заставляя себя выйти из комнаты.       — Надеюсь, Вам все понравится. Приятного аппетита.       Он закрывает дверь прежде, чем успевает услышать в ответ мягкое «Аккуратной дороги Вам».       (правда, нежность проникает в него быстрее).       — Это странно.       Ханбин пинает ногой разбросанные клочки бумаги, громко вздыхая, и впивается пальцами в растрепанные волосы. Что-то совершенно не так. Абсолютно не так. Он стучит кончиком карандаша по листу блокнота, на котором лишь неаккуратно выведено будущее название песни и каракули внизу. Название песни — сказочное, мечтательное и мягкое, и Ханбин хочет сочинить настолько нежную песню, идеально сопоставляющейся с названием, что перфекционизм его пожирает с головой. А каракули, нарисованные в порыве скуки и раздраженности, видимо, оказались единственной вещью, которую Ханбин способен из себя выдавить.       Это слишком странно.       (и это не единственная проблема, которая волнует его все эти дни)       Ханбин жмурится, прижимаясь лбом к поверхности стола. По спине неприятно катятся капли холодного пота, он сжимается и обнимает руками свою голову, мечтая как можно скорее очистить свою голову от посторонних мыслей. Это его неимоверно раздражает — тратить свое время на ненужные мысли, беспокойства, которые не имеют особого значения в его жизни, а особенно тратить время на мечтания, когда у него есть шанс действительно заняться тем, что может принести удовольствие и радость. Но Ханбин все еще человек, а не робот, и мысли наплывают в его голову, как неуправляемые волны в безразмерном океане, предупреждающие о скором шторме.       И мечтания, на самом деле, тоже.       Ему начали сниться сны. Очень разнообразные сны, красочные и насыщенные, но, черт возьми, он уверен, что с ними что-то не так. С ними все не так.       Он оказывается в широкой местности, окруженной чем-то воздушным и объемным, как небесные облака, а белоснежный дым окутывает его зрение. Ханбин может дотронуться до облаков, чувствуя, как они тают прямо на его ладони, оставляя приятную щекотку, а затем он проваливается.       Проваливается сквозь облака, падая глубоко вниз, но его сердце не стучит бешено и испуганно, как обычно происходит, а спокойно позволяет падать ему все ниже и ниже, чувствуя внутреннее умиротворение. И тут Ханбин окончательно теряет нить с реальностью, когда он не может увидеть ничего, кроме чужих красивых глаз с мягкими губами напротив себя, а голову заполняет лишь нежный голос, поющий как в колыбельных. И он чувствует себя таким воодушевленным, счастливым и восхищенным, желает вслушиваться в это пение снова и снова, цепляясь пальцами за что-то, находящееся впереди. Он тянется вновь, ощущая, как яркий блик заставляет неприятно зажмуриться, а затем он чувствует чужие губы на своих губах, сбитое дыхание на двоих и сладкий вкус какао прямо на языке, легкое ощущение чьих-то аккуратных пальцев на своей шее и щекотное трепетание в боку, медленно тянущееся все ниже и ниже.       И голос продолжает крутиться в его голове снова и снова, заставляя Ханбина желать остаться в этом сне как можно дольше, пока резкий толчок в грудь не выбивает его из спящего состояния. Он резко просыпается, чувствуя боль в спине от неудобной позы, а на щеке остались следы от лежавшей ручки на столе. Но вновь он ощущает эту приятную опустошенность в голове, щекотку по всему телу, от которой поджимаются пальцы ног, и тянущееся возбуждение, вызывающее лишь смущение на щеках от понимания.       Ему никогда не снились настолько волшебно-романтичные сны, после которых хотелось не только написать новую песню, а сделать что-то в реальной жизни. Ощутить на самом себе, открыть новый опыт и увидеть своими глазами; познать то, что никогда будет возможным объяснить и описать ни в песнях, ни в книгах, ни где-либо еще. После снов остаются легкое дрожание пальцев рук и переполненные мысли от какого-то ожидания, которые не дают ему ни вернуться к обыденной жизни, ни заняться творчеством. И это его убивает окончательно, раздражая с каждым днем все сильнее и сильнее.       Все эти сны заставляют Ханбина вспоминать про существование такой вещи, как отношения, и это загружает его голову еще сильнее. Весь великий опыт Ким Ханбина в отношениях, наверное, начинается с первого поцелуя в средней школе со старшеклассницей, с которой он расстался уже через неделю, и заканчивается двойными свиданиями, в которые его все еще пытается тащить Юнхён каждый месяц. Ничего хорошего с этой идеи, конечно, не выходит, но Юнхён — лучший друг еще со средней школы, и Ханбин ничего не может поделать против его щенячьего взгляда и неловкой улыбки. Особенно, когда он единственный, кто хоть как-то разбавляет его одиночество, помимо младшей сестренки и родителей, поэтому обижать Сон Юнхёна будет наихудшей выходкой для Ханбина.       Но отношения всегда казались чем-то, что занимает слишком много времени и требует большой ответственности, которой ему иногда не хватает даже на себя. Ханбин — решительный человек, если ему необходимо чего-то добиться, но отношения — это его главная ахиллесова пята, которая лишает его и всей уверенности, и организованности, поэтому Ханбин предпочитает прятать свои слабости как можно глубже.       По крайней мере, до тех пор, пока он не поймет, что именно находится внутри этой пяты.       На тротуаре тянутся длинные и широкие лужи после растаявшего снега, и Ханбин еле сдерживает внутренний порыв наступить своими протертыми кедами прямо по ним. Грязь, слякоть, прохладный ветер и неприятная застывшая тяжесть в воздухе, будто вот-вот и у Ханбина начнется озноб по всему телу. Он зажигает сигарету, которую занял у главного менеджера, и прислоняется спиной к пыльной кирпичной стене у черного выхода. Настроение у него отвратительное, и февральская погода этому соответствует.       У него все начинает валиться с рук, и он сам — тоже.       Слова слишком острые. Непонятные, несуразные, потерянные, как и сам Ханбин — они вертятся, не слушаются и падают в одну кучу, превращаясь в тягучую жидкость, утягивающую все желание создавать что-то чудесное в свою глубь. Ханбин слышит в своей голове голос, который продолжает рассказывать свою магию на последних слогах, а на бумаге получается лишь протертые следы карандаша и резкие черточки синей ручки.       Ни в его почерке, ни в его словах, ни в его мыслях нет ничего красивого. Такого, что может вытащить солнце из-под гремучих и темных облаков, что может заставить его сестренку смеяться на секунду дольше, чем обычно; такого, что вызовет у Ханбина жгучее желание идти и, самое главное, действовать.       Это все превращается в те же самые длинные и широкие лужи — а он, как и обычно, наступает прямо по ним.       — Неудачный день? — слегка хриплый, но мягкий голос раздается над ухом Ханбина как резкий гром, и он испуганно хлопает глазами, поворачиваясь к его обладателю. — Извини, если отвлек.       — Нет-нет, все в порядке.       Пепел застывает на кончике сигареты, а у Ханбина слова в голове воплощаются во что-то странное и беззвучное. Джей зажигает сигарету прямо рядом с ним, наблюдая за дорожкой грязной лужи напротив черного выхода, а затем переводит взгляд на испачкавшиеся кеды Ханбина. Парень мягко усмехается, пока Ханбин застенчиво отодвигается ближе к стене, пряча свой маленький позор.       — Это что-то вроде особого ритуала? — спрашивает Джей, вновь поднимая взгляд на парня.       У него глаза темно-карие, как море во время позднего заката. Ханбин помнит, как однажды он увидел отражение золотисто-шоколадного заката на гладкой поверхности моря в Чеджу во время последних дней августа, и это было невозможно выразить словами: только один вздох и многочисленные мысли в голове, которые приводили только к одному выводу — это нежно. Настолько магически нежно, что у Ханбина сердце неприятно сжималось от одного понимания, что такое возможно увидеть только один раз; он пытался запечатлеть этот вид на кончиках своих пальцев, в строках каждой своей работы и в голосе своих мыслей, но смог увидеть почему-то только в чужих аккуратных глазах.       — Ты в порядке? — Джей наклоняет голову набок, медленно размахивая маленькой ладошкой перед лицом Ханбина. Он мягко улыбается, когда замечает, что Ханбин вернулся из своих размышлений и сфокусировался уже не на вид где-то позади него, а полностью на нем. Этот доставщик немного странный, а еще привлекательно растерянный, и Чжинхвану, вроде бы, даже интересно. — Я имею ввиду, твою обувь. В прошлый раз ты тоже заляпался в лужу. Просто вспомнил.       Ханбин растерянно смотрит то на обувь, то на самого парня рядом с ним, и как-то глупо улыбается, прежде чем отвечает.       — Не совсем, — он отводит взгляд вниз, оттряхивая пепел с сигареты. — Просто я неаккуратный. И слишком вспыльчивый.       — И это тебя успокаивает? Наступать на лужи? — хмыкает Джей. — Довольно необычный способ успокаиваться. И грязноватый.       — Зато разнообразный. Иногда обыденные вещи начинают вызывать тошноту одним своим существованием, разве нет? — Ханбин слегка поднимает голову, смотря на парня исподлобья, а Джей только молча улыбается, туша сигарету. — Ты красиво поешь, кстати. Извини, если я не должен был это слышать, просто дверь в студию была открыта в тот день.       — Все в порядке. Спасибо, — он прячет улыбку, поджимая губы, а затем поворачивается лицом к парню. Ему казалось что-то странно-теплое в атмосфере между ними во время этого разговора — Чжинхван, на самом деле, даже имени его не знает и помнит лишь растерянный взгляд чужих глаз с того дня, но почему-то ему не хотелось прекращать разговор. У Ханбина голос, вызывающий внутреннее спокойствие и какое-то очарование, не милое или брутальное, оно простое. Простое в своих мыслях, действиях и словах, но такое притягивающее и привлекательное, что Чжинхван теряется — он никогда не замечал, насколько он чувствителен к чужим голосам. Его друзья с работы решили зайти сюда после работы, потому что китайская еда, как оказалось, в их вкусе, а Чжинхван вспомнил, что любит уличную тишину после долгого рабочего дня намного больше. — Моим друзьям понравился заказ, который ты доставил, кстати. Хотя это не имеет особого смысла, да?       Ханбин тихо смеется, все еще продолжая наблюдать за теми же лужами.       — Верно, не имеет. Но спасибо, менеджер этому обрадуется, — он отвечает. — Ты долго работаешь в той компании?       — Не так давно подписал контракт. У меня еще даже альбома своего нет, одни синглы, — Джей смеется, засовывая замерзшие пальцы рук в карманы толстовки. Яркая оранжевая толстовка-оверсайз смотрелась слишком большой на нем — он словно утопал внутри нее, создавая свой теплый мир внутри, как маленькое солнце. Ханбин слегка сжимает пальцы, скручивая потухшую сигарету, и, кажется, ему стало немного холоднее. — Что-то сбивается с системы.       — Что ты имеешь ввиду?       — Я так давно хотел попасть туда, что и забыл, какую музыку хотел исполнять. Абсолютно ничего не подходит. Понимаешь, о чем я? — Джей поднимает глаза, сталкиваясь с чужим взглядом, и что-то замыкает в нем в этот момент — Ханбин смотрит слишком понимающе и глубоко, полностью концентрируясь на самом Чжинхване, и отвечает лишь коротким кивком головы. У Чжинхвана сбивается дыхание на медленную секунду, прежде чем он проглатывает застывший комок эмоций у себя в горле и тихо продолжает. — У меня плохо получается самому создавать песни. Но мне хочется чего-то волшебного в своем альбоме. Да и вообще в творчестве. Не просто песни о чувствах и эмоциях, а что-то глубокое и особенное, понимаешь? Что-то, что выбивает дыхание, а затем дарит целую Вселенную, теплую и цепляющую. Это глупо, я знаю.       Ханбин ничего не отвечает, лишь смотрит внимательно и долго, заставляя Чжинхвана остановить время — они лишь слушают дыхания друг друга, пока небо становится все мрачнее и мрачнее, а лужи растираются до линии бордюров. У Ханбина острый взгляд и мягкие скулы, но слишком искренние и магические глаза — он может лишь смотреть, и у Чжинхвана что-то сбивается в его собственной Вселенной. Джей засовывает замерзшие кулачки рук еще глубже в карманы, прежде чем оторвать взгляд, сдерживая выбившееся дыхание — он пальцами проводит по упаковке сигарет, которые лежат в правом кармане, и чувствует, как его мысли запутанно пустые.       — Я понимаю, — выдыхает Ханбин, вновь отводя взгляд вниз. — Но я уверен, что у тебя получится создать такое. Я, правда, буду ждать.       — Спасибо, — Джей усмехается, пиная кончиком кроссовка камушек в лужу. Он чувствует, что с разговора прошло уже больше пятнадцати минут и, наверное, его друзья и менеджер уже начали искать его. — Мне уже пора идти. Но... я могу узнать, как тебя зовут?       — Ким Ханбин. А твое настоящее имя?       — Чжинхван. Ким Чжинхван, — Джей улыбается игриво, а у Ханбина в голове крутится долгое «Чжинхван-Чжинхван-Чжинхван», изучая одно слово вдоль и поперек. — До скорого, Ким Ханбин.       Чжинхван уже подходит к углу, заворачивающему к главному входу, а Ханбин резко подрывается за ним, громко спрашивая:       — Почему именно Джей?       Чжинхван тихо смеется и поворачивается, так же громко повторяя:       — Иногда обыденные вещи начинают менять жизнь одним своим существованием.       И Ханбин почему-то ему верит.       Чжинхван заходил в ресторан еще пару раз. Они пересекались совсем не надолго — вот он только зашел в ресторан, короткий обмен неуклюжих улыбок друг к другу и, если совсем повезет, то связывался приятный разговор во время перекуров или перед уходом. Чжинхван даже рассказывал ему, что случайно приходил с друзьями даже когда его самого не оказывалось на работе — парень взял себе дополнительные выходные, чтобы успеть сдать все проекты перед сессией (на самом деле Ханбин сделал их вовремя, но обиженное лицо сестренки, скучающей по своему брату, повлияло на еще пару дней отдыха), — и Ханбину очень хотелось спросить каверзное «Ты приходил, чтобы увидеть меня?», но он сдерживался. Правда, Чжинхван сумел ответить на это, даже не услышав вопрос.       — Было даже жаль, что не получилось застать тебя в те дни, — он ухмыляется так легко и раскованно, что Ханбин давится водой со своего термоса. — Я уже начал привыкать к твоему присутствию в моей жизни.       Ханбин откашливается, устремляя удивленный взгляд на парня, а Чжинхван разрывается со смеху от таких округленных и шокированных глаз младшего. Он все еще продолжает дырявить взглядом веселящегося Чжинхвана, еле закрыв крышку термоса с водой.       — Что тут смешного? — он спрашивает с легким ворчанием. Это только сильнее смешит Чжинхвана и, на самом деле, ему даже нравится эта черта парня — он тот еще любитель поворчать, но это всегда звучит как-то по-детски мило.       — Ничего, — Чжинхван проводит холодными ладонями по горячим щекам, чтобы успокоиться, а Ханбин вновь ловит то, что его рукава почти доходят до аккуратных кончиков пальцев. — Просто ты очень мило среагировал.       — Ты застал меня врасплох, — Ханбин бурчит, но его краснеющие уши сдают его еще сильнее. Слова Чжинхвана все еще отдаются в его голове, а чужой смех приятно переливается в пленительную мелодию для его ушей — и когда он начал так сильно ценить такие вещи? — и это вызывает сумбурную кашу для его сознания. — Я просто не ожидал таких шуток от тебя.       Чжинхван замечает и краснеющие уши, и растерянный вид Ханбина. И улыбается как-то совсем нежно.       — А я и не шутил.       Ханбин ловит красивый изгиб чужой улыбки, проницательный взгляд чужих глаз, которые кажутся непривычно темными и глубокими в тенях пасмурной погоды, и обворожительность его растрепанных черных волос. Чжинхван ему хён, старше его на два года, но почему-то выглядит совсем юным и легким, словно только-только перешел в старшую школу и готовится к первым сложным этапам в своей жизни. Правда, Чжинхвану совсем не шестнадцать, а чуть более зрелые двадцать три и он уже становится начинающей звездой. Сложный путь, который выберет далеко не каждый, и это восхищает Ханбина только сильнее.       Он не знает, как отвечать на эту внезапную теплоту, исходящую то ли от мягкой и невесомой деликатности Чжинхвана, то ли от разрывающего его внутреннего жара. Но как только он хочет спросить то, что так резко проникло в его мысли, Чжинхвана зовут.       — Хей, Чжинхван, нам уже пора, — неожиданный голос менеджера разрывает долгую тишину между ними, и Ханбин понимает, что его друзья уже стоят у главного входа. — У нас запись через час, тебе лучше поторопиться.       — Да, сейчас, — Чжинхван отвечает куда-то в пустоту, все еще прижимаясь к стене у черного входа, и поворачивается вновь к Ханбину. Он щурит глаза — привычка, которую Ханбин недавно подметил у него, — проводит взглядом по всему парню просто так и улыбается кратко, перед тем как помахать рукой. — Ладно, я пойду. Можешь не ждать меня пару дней, скорее всего.       — Почему?       Чжинхван пожимает плечами.       — Расписание довольно забитое на этой неделе, нужно все подготовить перед мероприятием для фанатов. Это будет мое первое публичное мероприятие в карьере, — он задумывается, пытаясь вспомнить все свои дела на этой неделе, и одно напоминание об этом заставляет его голову гудеть. Он очень давно желал продвижения и ему нравится заниматься своей работой, но мероприятие в честь дня рождения вызывает у него стойкое чувство провала, от которого совсем не получается избавиться. И, на самом деле, не без причины.       Ханбин смотрит на то, как он сжимает своими замерзшими пальцами края синего кардигана, который выглядит таким же большим для Чжинхвана, как и та оранжевая толстовка, но все еще очаровательно подходит его стилю. Ему любопытно, как Чжинхван не промерзает в такой легкой одежде, а потом усмехается от своих все таких же фиолетовых конверсов и растянутой серой толстовки.       — Тогда... я могу тебе хотя бы написать? — он спрашивает с легкой надеждой в голосе. Как бы странно не было для него признавать это, но без Чжинхвана его дни проходят так же пасмурно, как и февральское небо в Сеуле.       Чжинхван кивает головой, ухмыляясь украдкой.       Он записывает свой номер в контактах парня, самостоятельно подписав себя милым «Чжинхванни-хён», и Ханбин показательно закатывает глаза, старательно сдерживая вырывающуюся улыбку. Что-то в стиле этого хаотичного, но очаровательного парня с такими же завораживающими глазами и голосом. И который так быстро стал для Ханбина новым человеком в его жизни.       — Теперь мне точно пора.       Он улыбается еще пару секунд и передает телефон в руки Ханбина, соприкасаясь мягкими пальцами по коже парня. У Ханбина кожа рук сушится из-за переменчивой погоды, а ощущение прикосновений пальцев Чжинхвана напоминает ему, как прохладная морская вода обволакивала его уставшие руки после долгого дня, когда ему не хотелось возвращаться к семье в съемный домик. В тот день ему хотелось лишь остаться как можно дольше у моря в Чеджу, наслаждаясь вечерней тишиной между ним и прозрачными волнами. Чжинхван убирает пальцы и медленно отодвигается, а Ханбину хочется притянуть его обратно.       — Когда будет это мероприятие? — он останавливает его в тот момент, когда Чжинхван уже направлялся к своим коллегам. — Оно будет на этой неделе?       Чжинхван оборачивается и замечает, что между ними вновь стоит очередная лужа. Скоро, наверное, начнется дождь. Как это все совершенно не по-февральски.       — Седьмого февраля.       Ханбин жмурится. Совсем через пару дней.       — Какой бы ты хотел подарок? — он спрашивает неожиданно даже для себя. Ханбин, на самом деле, не любитель дарить подарки даже своим близким друзьям, а сейчас самовольно спрашивает малознакомого певца, какой бы подарок он хотел на свое первое выступление. «Может быть, в голосе Чжинхвана есть какое-то заклятие», — думает он, но от этого хочется только сильнее ударить себя.       Чжинхван также приятно удивлен.       — Не заморачивайся так сильно с подарком, — он задумывается. А потом добавляет, уже любопытнее. — Подари мне что-нибудь, что ты умеешь хорошо делать. Любую вещь. Мне интересно, чем тебе нравится увлекаться. Будем считать, что это загадка для меня.       Они пересекаются взглядами снова, и Чжинхван улыбается в последний раз перед тем как уйти. Ханбин вновь остается в тишине — в этот раз между ним и широкими февральскими облаками, — и почему-то он не вспоминает о музыке в первую же очередь.       Дни продолжают тянуться в длинную петлю и Ханбину кажется, что, наверное, такое большое количество серого цвета в своей жизни он встречает в первый раз. Солнце выходит крайне редко — или, может быть, он просто вновь не замечает его через свою любимую кепку, — и это кажется ему слишком унылым, даже для февраля. У Ханбина нет любимых месяцев, нет любимого сезона года, но февраль постоянно казался чем-то несуразным и непонятным — период, застрявший между пронизывающей зимой и сверкающей весной. Он может описать весну целым полноформатным альбомом, а зиме подарить все свои акустические композиции, потому что каждый сезон года показывает Ханбину что-то особенное в своем торжестве — и тут затерялся маленький февраль, который совсем не хочет показываться Ханбину даже со стороны.       Он думает о Чжинхване.       Чжинхван, с самого начала, совсем не кажется похожим на февраль — у февраля грустные улыбки и широкие лужи под ногами, сложный характер и тихие скрытные взгляды, задумчивость, пропитанная даже в одежде, и мозолистые пальцы, застывшие в пепле и пыли. Чжинхван — это другое. Чжинхван — это бархатистость, это возвышенность и реальность в одной точке, это умиротворение и хаотичность в одном голосе. Чжинхван поет так, словно когда-то ангелы дали ему услышать свое пение, позволили ему узнать то самое божественное и серафическое, а теперь он исполняет это для обычных людей, позволяя им услышать то, чего они хотят — спокойствие, понимание, близость и чувственность. Та самая чувственность, которая крутится вокруг Чжинхвана даже у кончиков пальцев, а февраль шагает неуклюжими шагами где-то позади них двоих, печально глядя вперед. И почему-то это продолжается и продолжается, а причину, почему Ханбин все равно чувствует маленький скрытный февраль позади Чжинхвана, он все еще не может понять.       Юнхён считает это глупым.       — Я родился в феврале, хочешь сказать, что я унылый? — он ворчит так привычно, что Ханбин только усмехается по-доброму и отодвигает свою тетрадь для лирики подальше. — Меня не раз звали веселым, между прочим. Помнишь, как в школе меня даже звали цветочным парнем?       — Тебя так звали, потому что ты красивый, — напоминает Ханбин, и его лучший друг, на самом деле, с этим поспорить не может. — Я не говорю, что февраль унылый. Он просто неизвестный. Застывший внутри себя и сложный для понимания. А ты, главный оптимист Кореи, бываешь тем еще ящиком Пандоры.       Юнхён улыбается как-то мягко и задумчиво.       — Может быть, ты и прав.       Он заканчивает разговор и вновь переводит внимание на лекцию про владение и управление акциями, почти автоматически записывая каждое слово, сказанное преподавателем, но Ханбин знает, что его мозг все еще продолжает думать об этих словах. У Юнхёна всегда так — он улыбается, дарит столько любви и внимания своим близким людям, что этого становится много даже для него, а затем задыхается от собственных чувств и позволяет дням проходить тихо, серо и скрытно; так, чтобы он мог освободить свои легкие, очистить свою голову и опустошить свои эмоции. Иногда стоит разрешать дням идти по своему течению — медленно, плоско, грустно и молчаливо, как тихий февраль за спиной. Февраль Юнхёна следует за ним неспеша, позволяя парню окутывать себя летней теплотой окружающих и распространять весеннюю заботливость вокруг всех и всего, а потом подходит к нему мягко и понимающе, когда ему это нужно.       Юнхёну, на самом деле, это нужно часто.       — И что ты решил ему подарить? Это все-таки его первое официальное мероприятие как певца, должно быть ценный день, — он спрашивает чуть тише, почти шепотом. Ханбин отводит взгляд вновь на свою тетрадь для написания лирики и сжимает карандаш в своей руке. — Ты не рассказывал ему... про это?       Парень вздыхает и прикрывает лицо ладонями, выравнивая дыхание. Он, если честно, волнуется.       — Нет. Ни разу не упоминал, — от его слов Юнхён отвлекается от конспектирования и поднимает взгляд на друга. — Мне показалось это дурацким. В плане, он уже профессиональный певец. Зарабатывает на этом и имеет своих фанатов, пусть даже если он дебютировал не так давно. Это будет глупым с моей стороны, Юнхён.       Юнхён смотрит понимающе. У него глаза вновь словно потусторонние — может быть, его месяц гордо занимает большую часть его сознания сейчас. Он молча кивает головой, задумываясь о чем-то своем, а затем откладывает широкую аккуратную тетрадь для конспекта вместе с ручкой и одним движением хватает Ханбина за воротник его клетчатой рубашки.       — Ханбин, создание песен и написание лирики — это лучшее, что когда-либо ты делал и решил делать, — он разъясняет почти по слогам, а у Ханбина сбивается дыхание. — Чжинхван тоже творческий человек. Не заметить или недооценить такой бриллиант, как ты — это ошибка даже для нетворческих людей. Соберись и создай то, что заставит его хотеть когда-то это исполнить.       Слова Юнхёна отдаются в ушах, как звуки ударов падающих снежинок с дождем об крыши маленьких домов, а сам парень спокойно и умиротворенно возвращается к конспектированию вновь, словно ничего за эти полсекунды не произошло. У Ханбина пальцы, застывшие в пыли и пепле, а в кармане брюк он чувствует вибрацию от уведомления в телефоне — Чжинхван спрашивает, нравится ли ему сегодняшняя погода, и Ханбин думает, что все же да, чем нет.       Он дописывает песню почти под утро. У него плохо получается засыпать эти дни — может быть, он слишком много думает о том, что подумает Чжинхван, а может быть, он все еще боится сталкиваться со своими снами снова. Словно два параллельных конца одной нитки, которую он решил не обрывать, а просто соединить воедино; они связаны друг с другом, образуя маленькую петлю, и Ханбин тихо сидит на коротком узле, сонный, потерянный и несуразный, пока вопросы и причины кружатся вокруг него. Чжинхван плохо спит эти дни тоже — он говорит, что из-за нервов, но Ханбину кажется, что из-за чего-то большего.       С календаря свисает мелкое седьмое февраля, залитое красным цветом шрифта, и Ханбин лежит на своей кровати в ранние шесть утра. Обычный повседневный понедельник и необычный выходной день, когда ему не нужно ни на работу, ни на учебу и даже ни на слепые свидания с Юнхёном. К этому свиданию Юнхён готовился особо серьезно — почему-то он был уверен, что в этот раз все получится не так, как раньше. Когда Ханбин спросил, в плохую или хорошую сторону, он не ответил. И Ханбина с собой не позвал так же. Такого не было практически с предпоследнего года до их выпуска в школе, и Ханбин, несмотря на благосклонность судьбы за отсутствие каких-либо дел в свой единственный выходной день, чувствовал себя как-то странно. Когда он спросил, почему Юнхён решил в этот раз его никуда не звать, он все-таки отвечает:       — Потому что сейчас тебе это не нужно, — сказано так просто, понятно и легко, что Юнхён пожимает плечами. Но Юнхён — это февраль, это всегда глубже, чем есть, это скрытно. Несуразно. Непонятно. — Скинь мне свою песню тоже, когда закончишь. Поставлю маме, она любит напевать мелодии с твоих работ.       Ханбин смущенно кивает головой.       — Я постараюсь.       Проходит два часа, как Ханбин написал песню, а он не может ее даже включить и прослушать заново. Его голова гудит, устав от постоянных размышлений о различных ошибках, которые можно исправить, улучшить, переделать в песне, но он просто не может. Его перфекционизм вновь застревает где-то между ребер, мешая видеть настоящую картину, и ему очень хочется услышать чужие мнения об этой песне, но при этом не хочется показывать это никому без разрешения Чжинхвана. Так глупо, нескладно и нелогично, все как у маленького февраля, но почему-то Ханбину хотелось узнать, насколько он справился, насколько он готов. Он хочет, чтобы Чжинхван прослушал песню именно такой, какой Ханбин представил первоначально в своей голове, без миллионных исправлений и изменений. В ушах Ханбина она звучит нелепо и даже неуклюже, но в разуме Чжинхвана, с голосом Чжинхвана это может звучать очень даже хорошо. Неизвестность убивает Ханбина и ему очень тяжело это переждать.       — Ты спишь?       Голос сестренки быстро приводит в сознание от утренней дремоты. Ханбин и не то что бы спал — просто упал в свои мысли настолько, что научился думать даже в спящем режиме, — а сестренка смеется тихонько, заметив потрепанный вид парня. Он привстает с кровати, отодвигая одеяло, а она проникает быстро и почти незаметно, ложится под боком и спрашивает совсем мягко:       — Ты почему не спишь в это время? — у Ханбёль вновь волосы отрасли, хотя совсем недавно она отстригла волосы, чтобы выглядеть похоже с мамой. Мама сказала, что в ее возрасте все дети хотят быть похожими на своих мам и это временно, а Ханбин подумал, что в случае Ханбёль, наверное, все же не временно. — Вновь писал песни?       — Угу, — он кивает головой, сонно протирая глаза, и укладывается удобнее рядом с ней. Ханбёль даже еще нет десяти лет, а ее разум уже больше всего Ханбина полностью — почему-то с ней он чувствует себя в таком глубоком понимании, что, на самом деле, для него нет ценнее связи, чем с ней. — Написал в подарок для одного человека. На самом деле, не очень уверен в этой песне.       — Почему? Плохо старался? — спрашивает она любопытно, а Ханбин смеется мягко и отрицательно качает головой. Он старался, много старался. Она перекатывается на другой бок и смотрит уже чуть серьезнее. — А этот человек важен для тебя?       Ханбин тянет пальцами прядь ее волос и задумывается. Он знал, что она может спросить такое, но почему-то все равно почувствовал легкую потерянность и незнание от своего ответа — он знает Чжинхвана слишком мало, чтобы называть его важным человеком, но, возможно, он хочет, чтобы он им стал.       — Не знаю, Ханбёль, — он отвечает честно. — Но я хочу подарить ему эту песню, просто так. Я бы хотел, чтобы она могла его немного осчастливить.       — Твоя музыка осчастливит любого, так что его тоже, — напоминает она, и Ханбин слегка растрепывает макушку ее волос, скрывая смущенную улыбку. — Можно мне ее тоже послушать?       Ханбёль смотрит так доверительно, мягко и любознательно, что Ханбину сложно в этот раз ей отказать. На самом деле он всегда дает первой слушать именно ей — Ханбёль часто дает искренние замечания, когда ей нравится звучание, а когда нет, — но в этот раз он обещал, что сдержит свое слово перед самим собой.       — Потерпи еще немного, хорошо? Я обязательно тебе дам послушать, но чуть позже, — он гладит ее по волосам, и Ханбёль кивает головой, хоть и дует губы разочарованно. Он притягивает ее чуть ближе, укутывая полностью в одеяло, и целует куда-то в макушку. — Ложись спать, сейчас еще слишком рано. Мама будет ругаться, если узнает, что ты вновь не высыпаешься.       — Только не рассказывай ей, — он кивает головой в знак обещания, и она уютно кладет щеку на его левую руку, постепенно засыпая с каждым вздохом. — Ты тоже поспи.       — Обязательно.       Но перед тем, как окончательно провалиться в долгий сон, он выравнивает дыхание медленные десять минут и тщательно перепроверяет файл с демо-песней, подписывая его одним кратким сообщением.       И отправляет.       Чжинхван привык просыпаться раньше будильника.       Всю неделю его посещали беспокойные мысли буквально обо всем и, несмотря на сильное желание спрятаться от них хотя бы в своих снах, у него плохо получалось спать. Он бы хотел встретить свой первый день в качестве двадцатичетырехлетнего Ким Чжинхвана чуть радостнее — правда, чем старше он становится, тем безэмоциональнее проходят его дни рождения. А за окном вновь непривычная погода для февраля — теперь вышло солнышко из-под облаков и сверкает прямо в широкое окно, пробиваясь даже сквозь его темно-красные шторы, и Чжинхван замечает, что это его первый день рождения за последние четыре года, когда он встречает его не с холодного зимнего ветра и без маминого стука в дверь.       Наверное, вчерашний снег растает от утреннего тепла, а к вечеру снова будут длинные лужи — «интересно, а Ханбин сегодня работает? Помнит ли он про сегодняшний день? Напишет ли он сегодня?», качая головой и укутываясь в одеяло поглубже, — или же пойдет дождь, как этого ожидал Чжинхван всю неделю. Ханбину никогда не нравились февральские дожди — от этого Чжинхван только усмехался даже тоскливо, разглядывая замерзшие кончики своих пальцев, — но почему-то продолжает ходить без зонтика в своих привычных фиолетовых конверсах в такую погоду, позволяя зимнему дождю проникать в каждую ниточку своего тела. Чжинхван напоминает ему каждый раз, что, вообще-то, так можно простынуть, а Ханбин лишь улыбается по-дурацки, напоминая, что «такие, как он, болеют скорее от собственной резкости».       Ханбин мягко зовет февраль противоречивым, а потом сам неряшливо теряется в собственных суждениях.       И это, наверное, то, что Чжинхвану понравилось еще с самого начала.       Чжинхван — это маленький февраль, настолько крохотный и незаметный, что проваливается с ладоней каждого человека. Слишком маленький для человеческих ладоней, слишком большой для тонких снежинок. А на руках Ханбина почему-то Чжинхван не сваливается; лишь оказывается во владении потертых мозолистых пальцев, от которых ощущается тепло даже сквозь ледяные стекла и холодные облака, и его неряшливые, резкие шаги находят темп с чжинхвановскими — хаотичными и неопределенными, но такими же пылкими. На руках Ханбина он чувствует себя искренне спокойным и замеченным, а потом он вспоминает, что февраль — все такой же пасмурный и переменчивый, и совсем тихо возвращается обратно в свои привычные попытки ходить скрытно и молча. У Чжинхвана все получается только так, и, наверное, на этом его Вселенная и останавливается.       У него не было никаких мыслей ни насчет предстоящего мероприятия, ни насчет наступившего дня рождения, ни насчет дурацкого Ким Ханбина, который привычно крутится в голове Чжинхвана в режиме заднего фона. Он устал; дни кажутся слишком длинными и грязно-прозрачными, как февральские лужи, а собственная неопределенность только ухудшает ежедневную напряженность. Его, на самом деле, это все очень волнует. И волнует даже не то, что у него не получается подготовить и сделать все, так как ему хотелось бы, его волнует отсутствие собственного потенциала. Он строит маленькими кирпичиками собственную Вселенную мечты каждый день — заполняет ее внутренней нежностью, остающейся все меньше и меньше, и своими сумбурными мыслями, полными мечтаниями, переживаниями и хрупкой чувственностью, которой Чжинхван всегда боится делиться. Чувственность Чжинхвана, хрупкость его маленького февраля, которую он привычно прячет в кончиках пальцев за длинными теплыми рукавами — это то, что Чжинхван видит хуже всего. Это то, что он никогда не понимает, не может объяснить самому себе и лишь позволяет этому выходить, когда ему нужно. Это то, в чем Чжинхван никогда не находил силы.       В том числе и в музыке.       Он любит петь и в свои самые худшие, и в самые солнечные и спокойные дни, но весь спектр эмоций, который он ощущает при пении, настолько зависим от его чувственности, что он теряется. Он поет, но это выходит всегда не так, как Чжинхван хотел бы услышать. Чувственность Чжинхвана проникает в каждую исполненную им ноту, пробирается в тембр его голоса, остается на вибрации и отдается полным звучанием в каждой мелодии. Это то, что заполняет каждую работу Чжинхвана, и все, что только слышит Чжинхван от своих песен — это чувства. Эмоции. Всепоглощающие эмоции, которые слишком хрупкие, слишком личные и мягкие для того, чтобы кому-то понравится. Слишком уязвимые и восприимчивые, чтобы их любить.       Через десять часов наступит первое мероприятие в жизни Ким Чжинхвана и ему впервые в жизни хочется наступить на лужу. Ему хочется отпустить весь стресс и эмоции в пении, но каждая его песня — само напоминание об этом самом стрессе. Он чувствует себя в собственной ловушке и это давит сильнее всего.       Когда на его телефон приходит уведомление в ранние шесть утра, он не сразу открывает его. Мысли о том, что это, вероятнее всего, поздравления от близких знакомых, казались наиболее правдоподобными для него в этот момент, прежде чем через пару часов Чжинхван не решается взглянуть на экран блокировки. Ему вставать через полчаса, а первой строкой в огромном списке уведомлений, полном всеми поздравлениями фанатов, оказывается единственное сообщение Ханбина.       Он быстрым движением открывает мессенджер, открывая чат с парнем, и вчитывается в приветливое, мягкое сообщение от него: «Поздравляю с твоим первым мероприятием. Уверен, что ты замечательно выступишь и сможешь передать свою теплую Вселенную всем слушателям. Можешь использовать свой подарок так, как тебе самому захочется. Удачи, Ким Чжинхван».       Чжинхван улыбается глупо, прикусывая нижнюю губу от смущение, а его взгляд направляется вниз, цепляясь за что-то маленькое.       И снизу, под длинным сообщением, он замечает mp3-файл.       Когда Чжинхван дослушивает песню до конца, он ставит ее на повтор снова и снова. Песня повторяется уже в шестой раз, но Чжинхван вслушивается в слова, словно в первый раз — Ханбин поет о том, как он бродит в сказочном, неизведанном лесу долгое время, вокруг него лишь плывут мягкие облака и беззаботность времени, а каждую ночь он проваливается сквозь все вселенные и утопает в трепетности чужого голоса.       Каждую ночь он видит сумрачное сияние всех морей мира в чужих глазах, позволяя себе теряться в них все глубже с каждым разом, а лес продолжает поглощать его все больше и больше. Каждую ночь в лесу идет дождь, потому что голос предупреждает Ханбина уходить, но он ежедневно дожидается рассвета под холодными каплями дождя, лишь бы услышать нежность чужого голоса в тишине ночи. Каждую ночь Ханбин думает о нем, его голосе и всей силе и волшебности его уникальности, которая хранится в каждой частичке его души, и Ханбин называет это «немного февральским».       Потому что Ханбин никогда не знал и не мог узнать, что такое февраль, пока не прозвучал голос Чжинхвана.       И вся хрупкость Чжинхвана, спрятанная в кончиках его пальцев за длинными рукавами кардигана, наконец-то раскрылась.       Ханбин просыпается только к вечеру, когда солнце давно зашло за горизонт и за окном вновь капал дождь. Капли дождя хрупко ударяются об тонкое стекло окна в его комнате, а весь сон Ханбина был окружен длинными воздушными мостами — такие, наверное, существуют только в раю, а Ханбин их видел прямо перед своими глазами, когда шел по травянистой пушистой тропинке по неизвестному пути; ему казалось, что он вот-вот скоро с кем-то встретится, и ему хотелось почувствовать легкий бриз моря на своих пальцах, чтобы стереть застывшую пыль. Время поджимало, но на встречу никто так и не приходил, а возрастающее желание ощутить запах моря только усиливалось вокруг себя. Когда он проснулся, реальность обернулась в уже привычном виде — февраль вновь переменчивый, отстукивает своим ритмом каплями дождя по полимерной стали, скатываясь в низ и образовывая широкие лужи, даже шире, чем раньше. Но это даже поднимает настроение Ханбина и, к какой-то приятной неожиданности для себя, ему становится спокойно от неравномерного, прерывистого шума ударов капель дождя об крыши.       Когда он проверяет свой телефон, он замечает шесть пропущенных от Юнхёна, два от главного менеджера и более двадцати сообщений в личных сообщениях. И один пропущенный звонок от Чжинхвана.       Он резко встает с кровати и, на самом деле, ощущает настолько трепетные и волнующие чувства, полных сплошных порхающих бабочек, что они все сильнее и сильнее заполняют тревожностью и волнением его живот. Первым делом он открывает сообщения от Юнхёна и это его слегка успокаивает — парень вновь слишком переволновался перед своим свиданием, из-за чего нуждался в общении с Ханбином, затем свидание прошло хорошо и он на седьмом небе от счастья. Ханбин отвечает односложно и просто: «оч круто, рад за тебя» (хотя, конечно, внутри он испытывал больше счастливых эмоций за своего лучшего друга, но Юнхён привык и к такому). Когда он перезванивает менеджеру, тот предупреждает его только об изменении расписания смен и попросил прийти завтра пораньше на работу, и Ханбин делает мысленную заметку, что, видимо, ему вновь придется пропустить последние две пары.       Когда остается лишь пропущенный звонок Чжинхвана, он нервно проводит ладонью по волосам и отсчитывает до десяти. Ханбин читал сообщения друзей и знакомых раз за разом, но почему-то никак не может остановиться от мысли, о чем подумал Чжинхван, когда прослушал песню в первый раз. Понравилась ли она ему? Разочаровала ли? Отозвалась ли в сердце? Он читает все уведомления вновь и вновь, а воспоминания о голосе, смехе, образе Чжинхвана в голове кажутся такими теплыми, мягкими и искренними, что он задыхается от них и утопает в одних мыслях, но его организм протестует и держит его под контролем — его пальцы дрожат невыносимо, а он хочет спросить у Чжинхвана столько всего, что не знает даже как выразить. Ханбин, на самом деле, ненавидит звонить и общаться так, если есть возможность написать сообщение, но это Чжинхван и ему хочется услышать его голос так сильно, что это перекрывает любые принципы. Он решается позвонить.       — Алло?       У Чжинхвана голос слегка охрипший и непривычно усталый — Ханбин на секунду забывает, что у него было первое публичное выступление сегодня и он, вероятнее всего, неимоверно устал, — но он берет трубку почти незамедлительно и это заставляет Ханбина растеряться.       — Привет, — Ханбин выдыхает почти шепотом. — Я проспал почти весь день и забыл включить звук на уведомления. Прости, что так долго не отвечал в твой важный день.       На заднем фоне линии Чжинхвана слышатся чужие радостные вскрики и бурные разговоры, которые кажутся слишком правильными и идеальными в такую холодную дождливую погоду — «Он, наверное, проводит чудесный вечер», — проносится в голове Ханбина с каким-то теплым чувством на груди, — и Чжинхвана отвлекают несколько раз, прежде чем он отвечает.       — Все в порядке, — Чжинхван смеется мягко, прижимая телефон ближе к уху. Ханбин слышит, как он постепенно встает с места и куда-то направляется. — Мероприятие закончилось полтора часа назад и стафф решили устроить вечеринку в честь всего этого. Извини за шум, они, кажется, даже счастливее меня сегодня.       — Это ведь замечательно, — говорит Ханбин, а теплота его интонации заставляет Чжинхвана остановиться на секунду. Ханбин все еще смотрит прямо в окно, наблюдая за непрерывным падением каплей дождя на землю, и он задумывается, начался ли дождь еще во время мероприятия. — Как прошли выступления? Все было хорошо?       Связь на пару секунд резко обрывается и Ханбин вздыхает. Он бы хотел встретиться с Чжинхваном в живую — видеться под дождем и под пасмурную погоду с Чжинхваном уже кажется чем-то правильным, но, наверное, сегодня не получится. Его обувь под таким дождем окончательно испортится, а Чжинхван, скорее всего, чересчур устал, чтобы поделиться своим временем сегодня и с ним.       — Прости, в здании связь была плохая. Я вышел на улицу, тут поспокойнее, — отвечает он, и Ханбин слышит такие же непрерывные удары капель дождя об поверхность крыши, под которой стоит Чжинхван. Он усмехается мягко; наверное, это у них общая вещь — предпочитать природу и естественные вещи любому месту. — Выступления прошли чудесно. Знаешь, наверное, это был первый раз, когда я действительно насладился своим пением. Это было сложно, но... правда хорошо. И все благодаря тебе.       Ханбин спрашивает удивленно.       — Благодаря мне?       — Благодаря тебе, — он тихо смеется. — Ты даже не представляешь, насколько благодаря тебе. Иногда я удивляюсь, как ты можешь быть таким глупым и гениальным одновременно.       Ханбин вновь теряется, а потом слышит вибрацию чужого смеха в своих динамиках и что-то в нем сбивается — Чжинхван смеется так тепло и спокойно, как никогда раньше не смеялся при нем, и это кажется ему лучшей вещью, которую он слышал за месяц. Он проводит пальцем по запотевшему окну, рисуя простую кривую линию, и ему почему-то хочется лишь продолжать слушать Чжинхвана весь вечер.       — Я приму это как комплимент, — он ухмыляется, и Чжинхван довольно соглашается, поддакивая легким «Да-да, юный гений, это был комплимент». Он молчит еще пару секунд, обдумывая все сказанные Чжинхваном слова, и все-таки решается спросить. — Ты слушал песню?       Чжинхван мягко мычит в трубку.       — Да, я слушал ее, — он отвечает, и сердце Ханбина нервно отстукивает почти равномерно ударам капель дождя. Они молчат еще немного, не давая никому из них ни мысли, ни решимости продолжить, и затем Чжинхван выдыхает. — Мне кажется, ты заставил меня буквально влюбиться. Не знаю, Ханбин... ты так чудесно пишешь лирику и красиво сочиняешь. Меня зацепило абсолютно все, и особенно, особенно понравились слова.       Чжинхвану хотелось добавить тихое «Тебе, на самом деле, не следовало мне дарить такое», но он не решился. Дождь все еще играет свою эмоциональную симфонию вечернему Сеулу, попадая каплями на вытянутую ладошку Чжинхвана, и ему на секунду кажется, что, может быть, Ханбин умеет слышать даже несказанное.       — Твой голос способен управлять и Раем, и всей Вселенной, если быть честным, — Ханбин смотрит в окно, разглядывая маленькие спрятанные крыши магазинчиков с параллельной улицы, а по длинной дороге вновь выстроились в пробку промокшие машины. — Я не могу перестать думать о нем с того дня, как услышал в твоей студии. И о тебе, на самом деле, тоже.       Чжинхван ничего не отвечает, но Ханбин вслушивается в его дыхание и ловит то, как, вероятнее всего, меняются выражения его лица — секунду назад он широко улыбался, а сейчас его улыбка сменяется чуть сентиментальной усмешкой, и это напоминает Ханбину его холодный хрупкий февраль; спустя пару минут Чжинхван все-таки отвечает.       — Если быть честным, у меня сегодня день рождения, — он добавляет шепотом, а у Ханбина сбивается дыхание. — Не хотел говорить тебе, но подумал, что все-таки тебе стоит знать об этом.       Ханбин отрывается от вида окна и отводит взгляд куда-то в стену, начиная расхаживать по комнате в легком удивлении.       — Почему... почему ты не рассказал об этом сразу? — его язык случайно заплетается. — Я бы подарил тебе что-то получше, чем эта песня, если бы знал.       — Нет, не говори так. Это уже стало слишком ценным для меня, — он говорит мягко и так умиротворенно, что удивление и первостепенное непонимание Ханбина стали исчезать так же быстро, как и возникли. — Просто не хотел, чтобы ты задумывался о моем дне рождения больше, чем нужно. У меня было очень плохое предчувствие из-за всего мероприятия и, наверное, я слишком много взял на себя, даже то, что не стоило того. Но твоя песня заставила меня успокоиться. Это помогло мне насладиться сегодняшним днем и, на самом деле, это был самый дорогой подарок для меня за всю жизнь.       — Тебе действительно настолько понравилось? — у Ханбина застывает надежда в голосе. Он чувствует себя смущенно, потерянно и так тепло на душе, что не понимает ничего, что творится в его мыслях в этот момент. Чжинхван усмехается по-доброму в трубку, и Ханбин ничего не может поделать с внутренним смущением, которое скапливается в груди все больше и больше.       — Ты не представляешь, как сильно, — он шепчет в ответ, и звучание его бархатистого голоса отдается в ушах Ханбина. — На самом деле, знаешь, я хотел с тобой поговорить об этом. Ты настоящий талант, Ханбин. Тебе нужно заниматься музыкой и именно в профессиональном плане. Принеси мне и другие свои демо, которые ты хочешь показать. Я уже поговорил с некоторыми людьми и они были бы рады встретиться с тобой, когда ты сможешь.       Ханбин испытывает весь спектр своих эмоций за пару секунд и даже не знает, что ответить на резкую новость Чжинхвана. Он так давно мечтал о том, чтобы его труд заметили, что кажется почти на уровне мистики то, как Чжинхван просто и сразу попробовал помочь Ханбину с его тягой к музыке — ему хочется спросить, почему Чжинхван сделал это, но он решил, что у них будут еще много разговоров для этого.       — День рождения сегодня у тебя, но лучший подарок ты сделал для меня, — Ханбин выдыхает искренне. — Спасибо, Чжинхван. Это правда важно для меня.       — Знаю. Я и не думал, что оказывается эта черта у нас тоже общая, — Чжинхван улыбается. Ханбин смеется в ответ и он замечает, что на улице постепенно прекращается дождь. Он приоткрывает окно, упираясь локтями в подоконник, и запах свежего дождя и теплый ветерок кажутся идеальными для сегодняшнего вечера. — Я сначала хотел поставить твой подарок продюсерам, но потом передумал. Она бы им точно понравилась, я даже не сомневаюсь, но мне не захотелось ей делиться. Мы можем оставить ее только для нас двоих? Если это будет возможно. Я бы даже хотел спеть ее для тебя, наверное.       У Ханбина тепло тянется от груди до кончиков пальцев рук, оставляет после себя золотистые линии, тянущиеся с окна его комнаты до крыш соседних домов и веток пустых деревьев, запутываясь вокруг них. Они сияют своим мягким блеском и тянутся дальше по широким лужам недалеко от дороги, а Ханбину кажется, что у февраля, наверное, цвет тепла — самый любимый.       — Почему ты бы хотел спеть ее для меня? — спрашивает он любопытно, хотя сама возможность личного исполнения его же песни Чжинхваном для него — это больше, чем что-либо.       — Потому что ты сам назвал ее «Важному человеку», — выдыхает Чжинхван. — И я думаю, это взаимно.       Ханбин улыбается тепло и слегка сентиментально.       — Эта песня навсегда будет только между нами двумя, обещаю, — он подтверждает, и Чжинхван смущенно кивает, словно Ханбин может этого заметить. Но Ханбин все понимает и без этого. — Мы можем встретиться?       — Если тебе будет удобно, ты можешь подъехать к адресу, который я тебе вышлю в сообщениях. Это недалеко от твоей работы. Мы могли бы прогуляться, раз дождь уже закончился, — Чжинхван отвечает слегка робко, и Ханбин представляет, что, наверное, он вновь отвел взгляд куда-то вбок. — Только не простынь от этих луж, дурак.       Ханбин усмехается в ответ, закрывая окно, и подхватывает свою серую толстовку с клетчатой рубашкой из гардероба. Он ставит звонок на громкую громкость, переодеваясь, и слышит уведомление с адресом, которое выслал Чжинхван. Его пятнистые фиолетовые конверсы, наверное, проживут свой последний день сегодня, и Ханбину лучше выбрать любую другую обувь с его гардероба, но он этого не сделает. И Чжинхван тоже знает, что не сделает, потому что это Ханбин.       Ханбин и его упрямый, неряшливый и пылкий темп даже в мышлении, с которым Чжинхвану становится почти по-домашнему комфортно.       — Такие, как я, скорее болеют от собственной резкости, Ким Чжинхван, — напоминает он, и Чжинхван слегка закатывает глаза. — Скоро буду. Не скучай.       Чжинхван улыбается, сбрасывая трубку, и замечает, как на улице становится приятно спокойно в почти сумеречную пору. Шелковистый вечерний ветер обволакивает кончики его пальцев, оставляя свое спокойствие и умиротворение на них, а «немного февральский» Чжинхван вновь вспоминает о нежных и сказочных словах песни Ханбина, о теплой вежливости его манер и дурацкой саркастичности его шуток, об его остром взгляде и мягких скулах, которые продолжают сбивать и восстанавливать его маленькую Вселенную снова и снова.       И Чжинхван думает, что, наверное, в этот раз нежность проникает в него даже немного быстрее.