F20

      Сладкое небытие прерывает почти удушающий своей безысходностью трезвон будильника с энергичной музыкой из какого-то боевика, который был просмотрен и помечен кратким «неплохо». Тэхён разлепляет глаза, которые сразу же хочется закатить, недовольно цокнув.       С мыслями, больше похожими на респавн-точку матов, он выключает будильник, пристально смотря на экран включённого, но всё ещё заблокированного, телефона, пытаясь сфокусировать зрение. Спустя долгую минуту попыток он видит перед собой не расплывающееся в стороны «7:03».       Пары начинаются в девять, а пока нужно слезть с кровати, не рухнув в сон и не забив на всё, как он часто себе позволяет.       Просыпаться по утрам, когда спал всего пару часов, безумно тяжело. Глаза закрываются сами собой, а в мысли ничего, кроме «о господи, только не снова», не приходит.       Он не спал до трёх ночи, обдумывая свою жизнь и, как это принято в такие моменты, стыдясь своих поступков в прошлом. Вскрывая подноготную старых воспоминаний и недавнего конфликта с парнем друга. Он уже чувствует, что проклятия, насланные в тот день Лиёном, приступают к работе. Начиная с бессонницы.       Она неподъёмным камнем придавила грудную клетку, отяжеляя существование. Уже какой день парень засыпает за несколько часов до будильника и живёт вполне неплохо, не обращая на нарастающую усталость особого внимания.       Тэхён садится на край кровати, раздражённо отпихнув от себя тёплое одеяло, спуская ноги на стоящие рядом с этой самой кроватью тапочки.       В этот самый миг он сам готов проклянуть любого, кто подойдёт ближе чем на пару метров. Невыспавшийся Тэхён — самое жуткое и опасное существо на планете. По крайней мере, по мнению самого Тэхёна.       Слегка пошатываясь, он выходит из своей, полной сумрака, душной комнаты с плотно зашторенными окнами, вялым шагом сквозь коридор направляясь в ванную комнату. И видя дальше по коридору свежую, залитую утренним светом кухню, наблюдая за столом с тарелкой овсянки и кружкой кофе сидящего отца, что-то смотрящего в телефоне и периодически подъедающего кашу.       — Доброе утро, сынок, — будничным тоном вбросил отец, слегка заглушая показывающий утренние новости телевизор.       — Ага, — продолжить фразу и пожелать того же сил у Тэхёна не находится. Поэтому, останавливаясь на этом коротком, до противного будничном, заходит в ванную, принимаясь делать утренние дела, приводя себя в порядок.       Чища зубы, Тэхён задумывается.       Все эти два дня, с момента разговора с Чимином в туалете, прошли в обыденной суматохе, привычной для студента. И Тэхён бы сказал, что они ничем не отличались от прошедших недель, но было одно «но». Запах сирени пропал. И теперь то, что даровало успокоение и расслабляло, затерялось среди других запахов.       Не зная, что являлось причиной, вернуть назад не выйдет. Как оказалось, стиральный порошок давно не менялся, что наталкивало на мысли о новой, более сильной галлюцинации. Но верить в это не хотелось абсолютно. Не хотелось вновь чувствовать угнетение от того, что тебе неподвластно.       Тэхён сплёвывает пену от пасты, смывая некрасивую белую пенящуюся кляксу тёплой водой.       — На сковородке яичница, поешь, — также отрешённо констатирует отец, не отрываясь от телефона, когда Тэхён заходит на кухню.       — Что смотришь? — без особого интереса спрашивает Тэхён, пытаясь выдавить из себя хоть что-то похожее на дружелюбный вопрос от дружелюбного сына.       — Новости читаю, — кратко отвечает отец, покачивая носком тапка и отхлёбывая клубящийся кофе.       — В чём прикол читать новости со включёнными новостями по телевизору? — ухмыляясь, спрашивает дружелюбный и жизнерадостный сын, накладывая в тарелку слегка подостывший завтрак — глазунью.       — Информации много не бывает, — заключает отец, всё-таки откладывая телефон в сторону, положив руку поверх, на корпус. — Жуй.       Тэхён садится на отодвинутый простой деревянный табурет из Икеи; вся семья — ценители минимализма и не любители хранить лишний хлам. Оттого на столе зачастую стоят лишь соломка и салфетки. Но сейчас на ней вдобавок к отцовскому завтраку стоит и завтрак Тэхёна.       Глазунью он не любит, но отца, что почти каждое утро готовит для него одно и то же — самое простое блюдо, — это мало волнует. Его вообще мало что волнует. Невзирая на постоянные «обязательные» вопросы о самочувствии, жизнью сына он не интересуется. По крайней мере, по версии Тэхёна. Оттого было неожиданно услышать от него:       — Как дела у Чимина? — отец, не смотря на сына, переключает каналы на телевизоре, стоящем за спиной Тэхёна.       Разносортные голоса обрываются на половине фразы, быстро сменяя друг друга. То же самое сейчас и у Тэхёна в голове. Ворох мыслей взбудоражил внезапный вопрос, словно палка — паучье гнездо. С какой стати ему не плевать на друзей сына, если на самого сына плевать? И, переваривая услышанное, он отдирает заусенец большого пальца левой руки, пуская кровь, тем самым успокаивая нервы.       — Нормально, — Тэхён быстро берёт кружку с чаем и делает несколько кратких глотков, пытаясь показать, что он сейчас вообще-то занят, поэтому отвечать на вопрос развёрнуто не будет.       Но не успел он поставить чай обратно на стол, перед глазами начала смазываться картинка, покрываясь рябью поломанного телевизора. Боль резкой пульсацией отдаёт куда-то в голову, заставляя зажмуриться. Хорошо, что это ускользнуло от взгляда родителя, что всё ещё был направлен Тэхёну за спину.       Он не хочет, чтобы родители, а в особенности отец, видели его слабые места.       Не хотя получать упрёки в свою сторону, он зачастую не делится своим состоянием с семьёй, избегая душевных бесед и плюя на нормы общения, огрызаясь, если те слишком напирают.       Когда Тэхёну только-только поставили этот страшный диагноз, он сразу же познакомился с первым предательством в жизни, полученным от родного по крови, и с первой в своей жизни поддержкой от родного по мысли.       — …какого чёрта это значит? Я не хочу растить такого бракованного человека. Из него не выйдет ничего путного, ты это понимаешь?       Господи, мой сын — сумасшедший! — эхом в голове проносятся фразы семилетней давности разъярённого отца, что сейчас спокойно постукивает указательным пальцем по кружке, наблюдая за последними новостными сводками вчерашнего вечера, покадрово показывающими какое-то событие.       Тэхён тяжело выдыхает, смотря куда-то в стену, сквозь отца, пытаясь собраться с мыслями. Взгляд случайно скользит по отцовским уставшим глазам с большими синяками от недосыпа и по лёгкой редкой седине, затерявшейся в тёмно-каштановых волосах.       И, дабы отвлечься от головной боли и разглядывания отца, он спрашивает самый глупый вопрос, которой сейчас мог прийти в голову:       — Где мама? — голос слегка дрогнул, но тут же был нормализован небольшим кряхтением-прочищением. Отец переводит удивлённые глаза от телевизора на тушующегося сына.       — На работе. Где же ей ещё быть, — хмыкнув, проговаривает мужчина. Тэхён слышит, но в глаза не смотрит. Ему некомфортно это делать, пускай даже с родным отцом. Сразу возникает такое чувство, будто в твою душу ворвались без предупреждения, да ещё и с войной. Он быстро моргает, снимая всё ещё сонную пелену, пряча взгляд где-то по краям тарелки. И случайно резко переводит неконтролируемый взгляд на еду.       И по спине тут же пробегает холодок.       Вместо жёлтого одинокого солнца на него смотрит чей-то голубой глаз. Тэхён давится слюной и закашливается, не в силах оторвать ошарашенного взгляда от глаза, что тоже смотрит в ответ. Отец заметил.       — Таким интересным ты иногда бываешь, Тэхён. Ляпнешь что-нибудь такое, а в голове сразу мысль: «Не поехала ли у него крыша?» — мужчина едко улыбается, вновь утыкаясь в мерцающий экран за спиной Тэхёна, поедая кашу. Он ещё не принял. И никогда, наверное, заболевание сына не примет. Ему было чуждо тогда и останется чуждо навсегда.       Но принятие отца Тэхёна сейчас мало волнует. Он играет в гляделки с бывшим завтраком, почти не моргая уставившись на шевелящийся глаз, который, видимо, рассматривает потолок и свою будущую смерть в лице уже совершенно проснувшегося от внезапности Тэхёна.       Перед отцом нельзя показывать свои слабости, он не может просто уйти, но и выкинуть с заботой приготовленный завтрак не может.       Тэхён берёт столовые приборы, нож — в левую руку, вилку — в правую, и подносит остриё к самой радужке.       Голубизна суетится, когда Тэхён надавливает, начиная с лазурного цвета и проводя ножом по белку, отделяя кусок. Из глаза вытекает жёлтая слизь, а капилляры лопаются.       «Это всё галлюцинации, ты ешь обычную яичницу, Тэхён, успокойся. Не подавай вида. Всё хорошо, просто съешь это», — как мантру, повторяет про себя Тэхён, будто упрашивая, одни и те же слова.       Он жмурится, когда закидывает орган себе в рот. В первый раз зажимает скользкий кусок между зубами и надавливает.       Оглушённый противным скрипом, он больше не может удержать рвотного позыва и несётся в ванную, захлопывая за собой дверь, обрывая связь с тут же подскочившим отцом, что с явными озабоченными нотками кричит через дверь: «Тэхён, тебе плохо?» — Тэхён знает, что ему плевать. Его окружают одни врунишки. Что мать, что отец стоят друг друга: одна изменяет и забивает на семью, а второй делает вид, что не замечает, и напускной заботой охаживает сына, которому нахер весь этот цирк не сдался.       Перед глазами мчатся звёзды сквозь далёкие галактики, а руки обхватывают холодный ободок унитаза. Тэхён блюёт. И рвота режет глотку, горячим потоком извергаясь из самого нутра.       Когда позыв более-менее отпустил, Тэхён пробегается глазами по тому, что из него вырвалось, и сквозь кусочки вчерашний еды замечает синюю радужку с остатками белого гноя и красными капиллярами.       И вновь в голову бьёт разряд тока, а к горлу подступает ком, что после извергается с жуткими утробными звуками.       — Ты бы ещё целиком его в рот запихнул, — где-то за спиной разносится насмешливый упрёк. Гарь почувствовать не удаётся: она не доходит сквозь кислый запах рвоты. Но Тэхён уверен, что она здесь, и он бы всё отдал, лишь бы почувствовать её вместо противно-кислого едкого запаха.       — Отъебись, — грубо отвечает Тэхён в перерыве между позывами, быстро и прерывисто дыша. В голове отпечатком ненароком проносится родная сирень, что он давно уже не слышал. На сердце при упоминании громких мыслей — спокойствие вперемешку с липким страхом больше никогда случайно не заметить её.       Тэхён поднимается с колен, что, он уверен, под пижамными штанами безумно красные, и нажимает на кнопку слива.       Мало-мальски приведя себя в порядок, он выходит, побрызгав освежителем и тут же встречаясь с не внушающим доверия взглядом родителя.       Отец всё ещё сидит на своём месте с пультом в одной руке и чашкой кофе — в другой.       — Что, Тэхён-а, — он растягивается в улыбке. — С унитазом разговаривал, что ли? — его лицо сейчас до чёртиков напоминает лицо, если так можно сказать, Винсента. Но хочется верить, что ему только кажется. Самого Винсента, он, кстати, даже не видел.       Сегодняшнее утро знаменуется вкусным завтраком и на редкость молчаливой галлюцинацией.

***

      Всё то время, пока Тэхён находился в универе, то бесцельно слоняясь по загруженным на перерывах студентами коридорам, то так же бесцельно просиживая очередную неинтересную пару, он чувствовал себя потерянно.       Чимин сегодня не пришёл, и Тэхён не знает почему. Да и, если говорить честно, ему особо неинтересно. После того субботнего вечера и разговора в туалете в восприятии Чимина Тэхёном что-то необратимо поменялось. Вдруг самый близкий человек стал будто чужим. Незнакомцем.       Слова ранят, врезаясь в голову, оставаясь там навсегда, закрывшись внутри неаккуратным рубцом. Тело и всё существо отвергает их, но, как глубокая заноза, они никуда сами-собой не исчезнут.       И единственное, что сегодня его отвлекало, так это внезапно появившаяся потребность сходить в городскую библиотеку. Вот так, с ничего. Возникла, угрожая в случае отказа отрезать отцу ухо и скормить матери. Несмотря на то, что он был не особо близок с семьёй, делать им больно, и уж тем-более кормить ушами, не хотелось.       Поэтому Тэхён послушал голос и решил, что прогуляться — не такая уж плохая идея, чувствуя лёгкий трепет бабочек в животе, досиживая оставшиеся пары с нетерпением.       И вот, спустя семь мучительных часов, за которые успели пройти три пары, несколько перерывов между ними и поездка на автобусе до заветного здания, он стоит перед этим самым зданием, рассматривая восхищёнными глазами массивное строение с пышной безлистной растительностью, что летом скорее всего очень зелёная, и крупными дверями.       Внутри всё переворачивается, как только Тэхён касается крупной дверной ручки, открывающей собой портал в мир книг и тишины.       Створка дверей со скрипом закрывается, а внутри всё рвёт и мечет. Необычное волнение оседает покалыванием кончиков пальцев и лёгкой тахикардией.       Минуя регистратуру, он поднимается по пустынной лестнице на второй этаж прямиком в книжный зал. В тишине и мысли незаметней становятся.       Волнение нарастает, когда Тэхён открывает дверь в читательский зал, в котором редкие люди сидят за дубовыми столами, а позади виднеются леса массивных шкафов с нумерацией по буквам и жанрам.       Тэхён подходит к одному из таких, смотря на забор переплётов разных цветов. В библиотеке пахнет по-домашнему. Запах свежей бумаги и редкие перешёптывания в почти что гробовой тишине вызывали необычные чувства. Что его сюда привело? Он не знает. Возможно, потребность заполнить пустоту, а возможно и нет.       Неприятное липкое чувство волнения вперемешку с полнейшим недоумением прокрадывается в голову. Волнение сродне волнению перед важной и долгожданной встречей. Встречей с кем-то близким.       Решая подождать, когда это чувство отпустит, Тэхён проводит указательным пальцем по выпуклым переплётам, проходя вдоль шкафа. Он отворачивает голову и через некоторое время останавливается, оставив палец на одном из переплётов.       Посмотрев на него, он слегка удивился. Парень поднял голову, посмотрев на табличку с жанрами. «А, теперь понятно», — пробегает строкой в голове ухмыляющегося в реальности Тэхёна.       Достав книгу с плотно заставленной такими же книгами полки жанра «ужасы», после того как арендовал книгу на полчаса у библиотекаря, он садится за первый попавший стол, почти посередине помещения. В руках у него «Изгой» Лавкрафта, а на душе всё ещё сильное трепетное чувство.       Концентрируясь и начиная читать, парень не сразу замечает сладкий, родной запах, что просачивается будто через кожу, окружая и пленя со всех возможных сторон. Он слаще, чем обычно. А может, просто кажется, ведь Тэхён уже и позабыл, каково это — отдаться в плен аромату, уже успевшему стать любимым.

Бесподобным.

      Он так и сидел, вдыхая сирень, что с каждой минутой становилась всё насыщенней, пытаясь отвлечься и сконцентрироваться на чтении, пока на стол не упала книжка с характерным хлопком, а место напротив Тэхёна не занял молодой парень.       Тэхён ошарашено поднял взгляд.       После того как Тэхён слегка отошёл от внезапно появившегося человека, он поймал себя на том, что почти не моргая разглядывает того, кто стоит напротив; на вид ровесник, коричневые волосы прядями спадают на светло-карие глаза, чуть прикрывая. А сами глаза… Тэхён никогда не видел таких: глубокие и проницательные.       В них хочется нырнуть, словно в омут, и захлебнуться там же, не возвращаясь.       На вишнёвых поблёскивающих губах незнакомца ухмылка. Он постукивает указательным пальцем по книге, что внезапно прилетела на стол.       Тэхён, понимающий, что всё ещё пялится, мысленно даёт себе пощёчину и быстро отводит взгляд от губ, делая вид, что увлечённо читает.       — Что тебя сюда привело? — раздаётся очень внезапный для Тэхёна вопрос.       Он подумал, что парень просто не нашёл свободных мест, предпочитая не обращать внимание на то, что зал полупустой, и сел, намереваясь читать, а не расспрашивать. — Молодые люди редко заходят почитать в библиотеку, — голос брюнета переливается, словно шёлк, лаская нежностью. Именно с тканью его и можно сравнить; бархат, шёлк. Что-то очень приятное и завораживающее.       Тэхён переводит взгляд в глаза напротив. Отчего-то сейчас перспектива смотреть в глаза далеко не пугает, а наоборот — расслабляет. Этот незнакомец словно воплощение аромата, что Тэхён чувствовал последние недели. Аромат такой спокойный и по-настоящему привычный, родной. Те же самые чувства вызывал и незнакомец.       — Читать люблю, — неуверенно шепчет Тэхён, стараясь не мешать редким читающим людям вокруг, что на его шёпот удивлённо оборачиваются и не стесняясь пялятся на парочку. С губ незнакомого парня не сходит доброжелательная улыбка.       — Я тоже, — собеседник протягивает руку в знак добрых намерений. — Чон Чонгук, — и представляется.       А завидев смущение в робком юноше, расплылся в ещё более яркой улыбке. Теперь здесь даже потолочные лампы не нужны. Этот молодой человек, казалось, освещает всё помещение.       — К-Ким Тэхён, — робко проговаривает Тэхён, пожимая прохладную ладонь своей, вспотевшей от волнения, за что ему невероятно стыдно.       К тому же Тэхён заметил, что насыщенность сирени слегка поугасла, и на секунду даже испугался потерять тонкий шлейф снова. Не успеть зацепиться и лишиться тонко ускользающей дымки.       Чонгук, увидев волнение на лице напротив, начинает внезапно будничный разговор.       — Ты вообще часто сюда ходишь?       — Не то чтобы… — Тэхён прячет глаза, рассматривая обложку своей книги, которую он закрыл сразу после того, как Чон представился.       — Ужасы значит любишь, — тоже обращая своё внимание на книгу напротив, заключает парень.       При упоминании любимого Тэхёном жанра в глазах проскакивают искорки, а сами глаза резко поднимаются, утыкаясь в янтарные напротив.       — А ты? — осторожно интересуется Тэхён, боясь ляпнуть чего-нибудь лишнего.       — И я, — парень вновь лучезарно улыбнулся, продолжая не стесняясь разглядывать новообретённого приятеля.       Спустя полчаса оживлённой беседы между этими двумя, первоначальная скромность Тэхёна сменилась на раскрепощённый интерес к новому знакомству.       Чонгук обаятельно улыбался и обсуждал подозрительно схожие интересы.       Впервые Тэхён видит человека, которому было интересно изучение религии и мифологии. По крайней мере, раньше в окружении Тэхёна, состоявшего лишь из одного Чимина и родителей, никто этим не увлекался.       Тэхён заработал свой интерес к религии, старым легендам и мифологии когда пытался понять, что же в конце концов такое Винсент, в подростковом возрасте углубившись в изучение всех возможных предположений.       Но, перебрав все варианты, начиная с легенд и заканчивая прочтением библии от корки до корки, ему так и не удалось найти что-то, хотя бы отдалённо похожее на Винса. А может быть, он просто плохо искал.       Когда Тэхён погружался в изучение, Винсент всегда стоял рядом и гадко улыбался. Галлюцинация вообще подкалывать «хозяина» любила. И видеть раздражение на красивом юношеском личике — одно удовольствие для мерзкой сущности. И заимев новую тему для издевательств, не упуская шанса поязвить, с того момента он периодически вкидывает что-то на библейский мотив. Как было совсем недавно с «выцарапанным» отрывком из толкования, в день, когда Чимин позвал на встречу с Лиёном.       Тэхёну до сих пор жутко от того Винсента, который улыбался так по-злому и на Чимина смотрел, как хищник на жертву.       Тэхён вспомнил о Чимине, и его взгляд резко похолодел, а нижняя губа мелко задрожала.       Перед глазами промелькнул образ сжавшегося на полу хёна, надрывно рыдающего, а после говорящего о Тэхёне мерзкие вещи.       — Ну, я пойду, — неожиданно улыбнувшись, проговорил Чонгук, вырывая Тэхёна из удручающих мыслей.       — Может, обменяемся контактами? — на удивление самому себе выпалил Тэхён, сразу же пожалев о том, что не успел обдумать. А с другой стороны, чего ему стыдиться? Это не он подсел к ничего не подразумевающему Чонгуку. Да и упустить такого человека, с настолько схожими интересами, и не останавливаясь на одном изучении мифов и веры, было бы просто непростительной ошибкой. По крайней мере, Тэхён бы себе не простил.       Несмотря на то, что он всегда был очень дружелюбным парнем, друзей, помимо Чимина, у него не было.       Чонгук очень странно посмотрел на него в ответ с искажённой улыбкой на губах. И согласился обменяться телефонами. Дав свой номер, он тут же попрощался и сказал, что как-нибудь позвонит.       Тэхён проводил нового знакомого взглядом в затылок, что на мгновение показался до боли знакомым. После того как Чонгук скрылся за дверями читательского зала, Тэхён начал приходить в себя.       И всё-таки эта внезапная беседа с незнакомцем слегка выбила из колеи.       «Ушёл так же быстро, как и появился», — думает про себя Тэхён, подходя к книжному стеллажу, из которого брал книгу, ставя «Изгоя» на место, так и не закончив читать вступление.       Липкое чувство волнения незаметно прошло, оставив после себя пустую гладь. Чистый лист для новых эмоций. Чонгук послужил ластиком для Кима.       Тэхён удовлетворённо улыбнулся своим мыслям и покинул зал под пристальными взглядами посетителей.

***

      Сегодня Чимин не пошёл в университет, проведя весь день за просмотром телевизора, периодически проваливаясь в тревожный сон, иногда подходя к зеркалу и рассматривая уже начавшую рассасываться гематому на шее.       Ему было неловко появляться на глазах Тэхёна.       Он прекрасно осознавал, что вполне мог обидеть друга своими словами, и поэтому не хотел лишний раз контактировать, возможно, лишь распаляя гнев друга.       Ему правда было стыдно. И стыд этот можно было выявить по постоянному просмотру аккаунта Тэхёна и каждый час открывающемуся, с давно не обновляющейся историей, диалогу.       Не то чтобы Чимин ждал от него сообщения. Он прекрасно понимал, что желания писать у друга не возникнет ещё в ближайшие дня три так точно. Скорее он обдумывал и собирался написать сам.       Но так и не решился.       И всё же считать Лиёна плохим человеком лишь за некоторые его проступки неправильно, и считать так Чимин не позволит, себе так точно.       Он знает историю своего парня и прекрасно понимает, что именно детство и юность сделали с ним вещи, что уже не изменить. Травмировали и покалечили ещё ранимое детское сердце. И знает о ненависти к матери, по совместительству единственному родителю, что упрекала за несерьёзное отношение к жизни, какое ребёнку свойственно, и жестоко наказывала за любые совершённые ошибки.       И поэтому радостно встречает вернувшегося поздним вечером после работы любимого парня с нежными объятиями и такой же нежной улыбкой.       — Лиёна-а, — мягко зовёт Чимин того, кто в прихожей разувается, ставя что-то стеклянное на тумбу, на которой обычно лежат ключи и прочая мелочь. — А что ты принёс? — Чимин, выпустив замёрзшего от осеннего ветра парня, тянется к выключателю и, включив свет, после видя перед собой бутылку виски, переводит взгляд на Лиёна и снова спрашивает: — У нас что, сегодня какой-то праздник? — с улыбкой поднимая и вертя бутылку в руках, интересуется Чимин.       — Поставь, — неожиданно твёрдо, кратко отвечает на расспросы Лиён, смотря испепеляющие в некогда любимые глаза.       Чимин послушно ставит бутылку и с нескрываемой грустью возвращается в комнату к тёплому одеялу и тупым шоу, что хотя бы немного, но заглушали тревогу и затупляли скалы острых переживаний.       — Малыш, — нежно зовёт парень, увидев, что натворил своими неаккуратными и едкими словами. Вернее, словом. У него получилось обидеть всего лишь одним словом. И нет, это не Чимин такой чувствительный, это Лиён неосторожен. — Извини, солнышко. Я просто очень устал сегодня на работе, — Лиён уже пару лет после окончания университета работает банкиром в одном из известнейших банков Кореи.       Но то, что случилось, — редкостная херня. Обезумевший клиент и такое же обезумевшее руководство, что сегодня по прихоти одного «значимого» человека чуть не уволило его к чертям.       Только вот для кого именно он значим, остаётся загадкой. Да и узнавать особого желания не возникало.       Но этот по своей сути невинный инцидент — последняя капля в кипящем котле злости, что стоит на огне на протяжении долгих годов.       Каким бы стоическим терпение ни было, рано или поздно оно заканчивается, а вместе с ним и натянутые нервы лопаются.       Он проходит в светлую уютную комнату с работающим телевизором и неработающим Чимином. Обиделся.       — Я не хочу видеть твою надутую моську, солнышко, — он присаживается на кровать, продолжая сыпать уменьшительно-ласкательными. — Я просто хочу получить от тебя немного нежности, — он комически дует губки, поглаживая светлые волосы.       И это работает.       Чимин не в силах долго обижаться на своего любимого, поэтому ближе льнёт к прохладной после улицы руке.       — Вот и славно, — получив то, что хотел, Лиён резко одёргивает руку и встаёт с кровати, направляясь в сторону кухни с раздражённым выражением лица, которое Чимин, к сожалению, — а может, к счастью, — не видит.       Чимин снова встаёт с кровати и плетётся тем же путём, щипая себя за внутреннюю сторону локтя, слегка приподняв нежно-розовую футболку с широкими и длинными рукавами.       — Ты хочешь что-нибудь перекусить? — с волнением спрашивает Чимин, заходя на кухню с приглушённым светом следом за Лиёном. Вообще, это чисто формальность. Чимин и без просьб с радостью приготовит что-нибудь вкусненькое, лишь бы увидеть удовлетворение в тёмно-карих глазах напротив, что пока что смотрят с усталостью и толикой раздражения.       — Единственное, чего я хочу — это набухаться и нанюхаться, Чиминкин, — выпаливает он, смотря прямо в глаза, что с каждой секундой становились всё шире.       — Ты опять принёс его, — Чимин больным взглядом окидывает с ног до головы довольно улыбающегося парня и ловит себя на мысли, что лучше бы он этого сейчас не спрашивал и не провоцировал.       — А ты против? — так же улыбаясь, довольно проговаривает Лиён, покачивая одной ногой, закинутой на другую.       — Ты же знаешь, что да.       — Ну тогда не смотри, — парень тут же меняется в лице, грубо обрубая все противоречия, не желая больше говорить об этом. И Чимин понимает и уходит, серой тенью покидая кухню.       А Лиён тем временем достаёт из кармана чёрных джинс небольшой сверточек, завёрнутый в жёлтый скотч, — мефедрон.       О да, его-то он обожает. Сегодня он купил больше, чем обычно, так как в последнее время частого употребления толерантность к наркотику возросла, и для того чтобы почувствовать прежнее блаженство, он повысил привычную дозу вдвое, не страшась пугающих разговоров о смерти при передозе. Лиён бы и не против умереть под чувством сладкого наслаждения.       Он высыпал пару маленьких кристалликов прямо на стол и раздробил их перечницей, стоящей на столе как постамент; кажется, вечность, слегка просыпав содержимое. И вот он уже расчерчивает три жирных дорожки банковской карточкой, что напоминает ему о ненавистной работе.       Он отвращённо скалится, отбрасывая карту подальше, и по очереди занюхивает сразу все три дороги, одна за другой. Довольно откидывая голову назад, чтобы ничего ненароком не высыпалось обратно на стол из обожжённых ноздрей.       Трёт нос, глубоко вдыхая и жмурясь.       Где-то внутри раскрывается цветок спокойствия, своими лепестками окутывая лёгкие, заставляя дыхание отяжелеть, стеблем обвивая позвоночник, по которому, казалось, стадом мурашек проносился весь сегодняшний день. В глазах мутнеет, а сердце бьётся всё чаще. Вот он — кайф в чистом виде. Великолепно.       Все дневные заботы и конфликты на работе постепенно стираются из памяти, пока Лиён открывает и наливает себе коньяк, оставляя после себя лишь пелену.       Для кого-то ластиком являются люди, а для кого-то — наркотики.       Он одним глотком осушает снифтер, с громким звуком ставя его на стол.       Закрыв глаза и погружаясь в полное и прекрасное небытие, в котором нет проблем, а есть лишь он и эта пустая кухня. За занавесом наслаждения он вовсе не слышит приглушённых всхлипов, доносящихся из спальни.       Но спустя какое-то время, что продолжалось будто вечность, но на самом деле всего лишь около часа, эффект наркотика даёт сбой, и из успокоительного-ластика становится опасным ядом, с чьим количеством лучше не перебарщивать. Лиён не думал, что, повысив дозу так высоко, он и правда способен отравить себя саморучно. Он верил в стойкость своего организма. Однако организм подвёл и не выдержал, прогнувшись под внушительными граммами.       Лиён упал с кухонного стула на пол в позе эмбриона с внушительном грохотом.       До внезапного разряда тока в виски он успел выпить ещё и половину бутылки виски. И теперь им же и блюёт, пачкая холодный пол и временами попадая на одежду. На слишком громкий звук для их тихой квартиры почти сразу же реагирует Чимин, подскочив с места и выбежав из комнаты.       Увидев на полу Лиёна, мучавшегося от острой боли во всём теле, он подлетел, нависая над ним и ударяя по щекам, пытаясь привести в чувства.       Но перед полуприкрытыми глазами Лиёна вовсе не Чимин.       Перед ним его мать, а он сам — маленький ребёнок, что вновь принёс плохую оценку по математике, обрекший себя на удары книгами по голове, с кровоточащей, рассечённой собственной же матерью, губой.       — В кого же ты такой тупой… Вырастила на свою голову имбецила, — гневно плюётся колкими словами, словно стрелами, ещё молодая мама. Точно такая же, как и четырнадцать лет назад, в его девять. Тогда он был ещё не слишком смышлён, но уже вовсю пытался оправдать ожидания, возложенные слишком требовательной матерью.       — Тварь. — выплёвывает Лиён, скалясь на Чимина.       — Что? Лиён, приди в себя! Что ты такое говоришь? — трясёт за плечи растерянный и напуганный Чимин.       — Приди в себя уже! Отца нет, и я одна обеспечиваю нас обоих. Ты обязан учиться отлично, чтобы потом не стать чёртовым наркоманом и не закончить свою жизнь где-нибудь на асфальте под очередной дозой.       — Заткнись, блять! Я добился! У меня отличная работа, и я в состоянии обеспечить себя, — орёт Лиён на всю квартиру, перед этим ухмыляясь на слова матери о наркозависимости. На шее от давления вздулись венки, а изо рта на пол тянется тонкая паутинка слюны, что обрывается после нового позыва рвоты.       — Лиён, прошу, — Чимин надрывно плачет, трясущимися руками оглаживая лицо. — Любимый, прошу, приди в себя.       Лиён резко отбивается от рук Чимина и садится на пол, опустив голову вниз, смотря куда-то между своих ног. Пытаясь чуть отойти от сильного головокружения. Он поправляет волосы и вновь смотрит в сторону матери, что теперь сидит перед ним на коленях и злыми глазами смотрит прямо в измученную душу.       — Мама, — Лиён давится слезами и остатками рвоты, подползая ближе к матери. — Почему ты так со мной поступаешь? Почему говоришь такие вещи? Я же твой сын, — парень опускает тяжёлую голову на колени рядом.       — Ты разочаровал меня, Кан Лиён, — слышать своё полное имя, проговаримое со стальными нотками, из её уст злило до дрожи. — И всегда был разочарованием. Лучше бы я тогда сделала аборт, — Лиён содрогается в рыданиях и трясётся, но теперь от злости, переполняющей и вытекающей соплями из ноздрей и слюной изо рта. Жгучая ярость оловом заполнила чистый лист, совсем недавно очищенный.       — Тварь, — Лиён резко бьёт мать по щеке, оставляя красный след. Но ничего ни во взгляде, ни в позе не поменялось; всё такой же холод в глазах и всё такие же сложенные на груди руки. Она всегда так стояла, когда отчитывала сына. — Да как ты смеешь такое говорить! — совершенно по-звериному рычит Лиён, накидываясь на женщину, обхватывая сильными руками тонкую шею с жемчужным ожерельем, что той когда-то подарил отец Лиёна.       От парня не осталось ничего человеческого. Только вскипающая с каждой новой секундой всё сильнее жгучая боль от предательства и от ненависти. Он ненавидит всё это. Ненавидит себя и это ёбаный мир с его ёбаными правилами.       Парень валит мать на спину, залезая сверху и прижимая руки женщины коленями по обе стороны её туловища. Он давит беспощадно и сильно, до хруста позвонков. Но на лице напротив не сменилось и доли прежней эмоции.       Но, несмотря на отрешённый взгляд, она пытается отбиваться и почти что скидывает с себя Лиёна, тут же получая за эту попытку звонкую пощёчину.       — Ничтожество, — кряхтит в последний раз женщина и запрокидывает голову назад, закатывая глаза. Оголяя красную от раздражения шею с начавшим проступать поперечным синяком.       Тело под ногами расслабляется и перестаёт как-либо сопротивляться, больше не пытаясь выбраться из цепких лап обезумевшего хищника, что, будто питон, жестоко задушил, обвившись вокруг.       — Я не ничтожество! Это ты ебаная шлюха, что забеременела хуй пойми от кого! Ты во всём виновата, тварь! — Лиён орёт на уже не подающую признаков жизни мать, продолжая душить и периодически бить по лицу острыми кулаками, рассекая губу и бровь, оставляя ожоги под правым глазом и на острой скуле.       Через некоторое время беспощадных издевательств над трупом Лиён сползает с тела и блюёт ещё раз.       Доползая до ванной, он открывает ледяную воду, кое-как раздевается и заходит в душ, сразу же извергая из себя новый поток коньяка вперемешку с съеденной за день едой и сгустками кровавой слизи.       Под ледяным душем он стоит минимум часа два, освобождая свои мысли, засыпавшие парня странными мотивами.       Пальцы уже разбухли от воды, образовывая странный шероховатый отпечаток на подушечках, а от холода уже даже не трясётся.       Лиён абсолютно без эмоций периодически зачёсывает нервными движениями мокрые волосы назад. Он почти не понимает, что только что произошло. Всё было как в тумане, но из-за скомканных обрывков он приходит к ужасающему заключению, что ледяней любой воды окатывает с головы до ног, отрезвляя и заставляя исказить лицо в гримасе ужаса и самого настоящего дикого страха.       Он пытается заставить себя выключить воду и выйти из ванной, но безумно боится. Боится увидеть то, о чём думает. Боится столкнуться с последствиями своего необузданного желания получить немного кайфа.       Но через полчаса он всё-таки осмеливается выйти из душевой кабинки. Быстро пройдясь по телу полотенцем, он накинул те же вещи, испачканные собственной и чужой кровью и узорами рвоты.       Парень тихо открывает дверь, словно боясь лишнего звука. И выходит из ванной, медленно ступая босыми ногами по ледяному полу.       В квартире стоит пугающая гробовая тишина, не прерываемая даже звуками с улицы; люди ещё спят в своих тёплых кроватях, когда Лиён ступает по холодному полу в сторону кухни в предрассветной заре, уже видя последствия.       Самые страшные ожидания оправдали себя.       Бездыханное тело Чимина лежит, отражая собой весь сумрак, скопившийся в нём за тёмную осеннюю ночь.       В квартире стоит запах смерти вперемешку с кислым запахом рвоты.       Лиён подбегает к уже холодному Чимину.       Он не знает, сколько времени он провёл в душе, но за это время тело успело остыть. В застекленевших глазах отражается ужас, а на шее — обновлённый поперечный синяк от двух рук, гораздо объёмнее и насыщеннее, поверх предыдущего. Тёмный космос без звёзд на теле прекрасного мальчика, которого испортили игры Кана с его любовью. С самого начала было понятно, что этот дьявол затащит в самые дебри ада и оставит там догнивать.       Лиён ревёт, обнимая бездыханное тело, качаясь из стороны в сторону и крича что есть мочи. Крича на себя самого и на Чимина, что полез под горячую руку.       В голове всплывает образ матери, и сквозь пьяную пелену он вспоминает крики Чимина, доносившиеся откуда-то из-под толщи воды.       Но сейчас Чимин замолчал. И в этот раз навсегда.       Лиён прикрывает рукой застывшие медовые глаза, у которых слегка потемнела радужка, лишившись привычного блеска. А бледные губы больше не улыбаются так привычно, а исказились в ужасе, что навсегда застыл в начинающих окоченевать мышцах.       Он ненавидит себя. Сейчас он сидит в центре кухни с трупом своего некогда любимого человека. Несмотря на то, что в последнее время любовь к нему начала рассеиваться, словно едкий сигаретный дым. И даже несмотря на то, что он уже готовился расставаться с ним. Чимин всё ещё был дорог ему. И в полной мере он это почувствовал именно сейчас, сжимая холодную руку возлюбленного.       Лиён мечется по квартире в панике, а перед глазами — кадры воспоминаний, в которых Чимин так прекрасен и невинен. Громит всё, что видит на своём пути, и не важно, о чём подумают соседи и что они с орущим Лиёном в шесть утра будут делать.       Ему плевать.       На всё плевать.       Он, блять, ненавидит эту жизнь, и пускай все об этом узнают.       Ухватившись за волосы, оттягивая их вперёд, почти выдёргивая из скальпа, истерично шепча какие-то оправдания, которые теперь уже никому, кроме самого Лиёна, не нужны, облокачивается о стену общей спальни и сползает вниз.       Судорожно качаясь из стороны в сторону, он давится собственными слезами. Но резко останавливается, замерев. Услышав у себя в голове голос, за который он был готов продать всё на этом чёртовом свете. Только бы ещё разочек услышать это ласковое: «Лиён-а, дорогой».       И он слышит.       Прямо у себя в голове.       «Ты не виноват», — нежно проговаривает родной голос.       — Да, малыш, я не виноват. Прости меня, умоляю, прошу прости, — Лиён содрогается в беззвучных рыданиях, боясь спугнуть голос лишним всхлипом.       «Я люблю тебя, Лиён», — в последний раз говорит Чимин и затихает, чтобы больше не заговорить никогда.       Галлюцинации в состоянии Лиёна вполне реальны, но сам Лиён об этом думать не хотел. Да и плевать, что это было. Он услышал Чимина, а на остальное ему плевать. Он услышал, что его любят и прощают. Даже несмотря то, что эти слова сгенерировал прожжённый порошком мозг.       Лиён подходит к кухонному окну, в последний раз через плечо посмотрев на Чимина с огромной гематомой от удушения, затем опять переведя взгляд в окно на только пробуждающийся город. В последний раз очерчивает взглядом до боли знакомый пейзаж и ненавидит себя за то, что так и не сходил с Чимином в тот самый парк с прудом и с красивыми серыми гусями.       По щеке медленно ползёт горькая слеза.       После того как он неумело растёр её грязным рукавом, открыл окно, резким движением отодвинув полупрозрачный занавеску нараспашку, и сел на подоконник.       Умирать безумно страшно, и он определённо не такой конец себе представлял. Он хотел умереть в окружении любящей семьи, в которую наверняка бы входил Чимин, а не от вынужденного прыжка после ряда непростительных ошибок.       Умирать безумно страшно. Особенно страшно, сидя на продуваемом подоконнике шестнадцатого этажа, рассматривая такое недосягаемое небо.       Умирать безумно страшно. Особенно если другого выхода нет.       Лиён набирает в лёгкие побольше холодного ветра и спрыгивает, летя не так элегантно, как сорвавшийся с дерева красный осенний лист. Он летит, скорее как подбитый самолёт.       И, кажется, вечность прошла до того, как Лиён со звуком ломающихся костей приземляется на холодный асфальт. В полёте он перевернулся на спину, чтобы было не так страшно.       Казалось, вечность, но на деле всего лишь пару секунд.       От него кляксой медленно расползается кровь порванных мышц и артерий.       Глаза сами собой закрываются, смотря на предрассветное оранжевое небо с белыми полосками облаков, с пролетающими куда-то птицами и далёкими самолётами. А где-то там, в пустой квартире, лежит Чимин. Так и не дожив до этого нового и оттого прекрасного рассвета.       В голове пульсацией раздаются слова матери четырнадцатилетней давности: «…обязан учиться отлично, чтобы потом не стать чёртовым наркоманом и не закончить свою жизнь где-нибудь на асфальте под очередной дозой…».       Так оно и вышло.       Лиён умирает, захлёбываясь собственными болью и кровью на утреннем сыром асфальте под очередной дозой.       И улыбается, видя, как распахнутое настежь окно где-то там, в квартире, бьётся о стены, а кухонный полупрозрачный тюль точно сходит с ума от порывов впускаемого ветра.       Лиён закрывает глаза, в последний раз запечатлев эту чудесную и отчего-то успокаивающую картину.       Где-то вдалеке, будто за километры, слышится женский визг и громкие оживлённые переговоры.       Он впадает в небытие навсегда, выпав из этого дивного мира.

Вслед за любимым.