F20

      Тэхён лежит на смятой постели, потерянно смотря в стену. Сейчас ему тяжело морально. Тяжело дышать, будто грудь обвил длинный, склизкий змей, обхватывая и натирая нежную кожу до красноты. Только ни скинуть, ни убить его не выйдет. Он накрепко засел неприятным волнением на сердце, выжигая ядом изнутри все органы и чувства.       Остаётся смириться с чужой болью. С болью, с которой ты ничего не сделать не можешь.       Но Тэхён и сам для себя сейчас чужой.       С той встречи с Чонгуком прошла почти неделя, за которую Тэхён успел перекопать себя с головы до ног несколько болезненных раз. Снова и снова, начиная с «почему Чонгук тогда подошёл», заканчивая «почему он такое сказал». По одному и тому же плану он испытывал одни и те же эмоции: от обиды до смущения и грусти.       В голове тише обычного. Никаких мыслей. Никаких запахов вокруг. Полное спокойствие. Но не умиротворение.       В груди зудит от неприязни и одновременной любви к Чону. Да, Тэхён признаётся, что полюбил. От этого не деться, не спрятаться. Это «полюбил» теперь грузом, привязанным к ноге, волочится гремя. Теперь — камнем на плечах и слезами боли от слов на блестящих от них же глазах. Теперь он ещё явней связан по рукам и ногам. Он теперь зависим от одного лишь человека. Человека ли?       Тэхён никогда не сомневался в реальности Чонгука. Чонгук реален и точка. Его тёплая кожа и мягкие губы. Он осязается. И вообще, такими размышлениями Тэхён загоняет себя ещё глубже. Он скоро всех людей будет проверять, не галлюцинация ли они. Бред.       Тэхён отказывается допускать даже мимолётную мысль о том, что парень выдумка. Ну не бывает таких явных выдумок. Таких прописанных и детализованных. Разве что сам Тэхён свихнулся окончательно. Окончательно и бесповоротно. Но до этой самой поры считал, что любовь — выдумка, придуманная организмом специально для отвлечения внимания от более тяжёлых эмоций. Таких, как грусть или злость, например.       Хотя и то, и это на фоне любви проскакивает искрами раздражённости на всё живое. На тех, кто разлучает.       Что ещё больше выбивало из колеи, так это то, что Чонгук после их настоящего поцелуя пропал, не звоня и никак о себе не напоминая.       Возможно, это и к лучшему. За это время Тэхён успел определиться и смириться почти со всеми своими чувствами к этому бездушному и до чёртиков пугающему миру. И к этому бездушному и до чёртиков пугающему Чонгуку, внезапно ставшим тем, кого хочется укрыть, спрятать от глаз. Упасть в его объятья и потонуть в глазах и томном поцелуе.       Но, несмотря на всесильное чувство, бесконечной лентой записи в голове прокручивались последние слова Чонгука про суицид. До этого ни Чимин, ни родители с Тэхёном это не обсуждали. Лишь психиатр когда-то неосторожно проронил несколько слов, громче, чем нужно, разговаривая с мамой. Тогда, в девять лет, он был несмышлённым и слабым. Тогда он впервые попытался прервать свою жизнь, до конца даже не понимая, что делает. Он просто знал, что так надо, так будет правильно.       И до того дня самоубийство было чем-то сокровенным. Тема самоубийства была чем-то важным и в то же время неизученным и привлекающим.       Тэхён переворачивается на другой бок, обнимая одеяло. Теперь он лежит лицом к пустой тёмной комнате. С улицы слышны детские радостные крики. Сейчас вечер, и на улицу плавно стекаются разного сорта кадры. Тут и маленькая девочка, получившая сегодня пятёрку, облизывает мороженое от родителей. Тут и старики, сидящие на лавках, мило болтающие ни о чём. Им весело. Всё у этих людей прекрасно. Тэхёну больно, он злится и завидует. Его все бросили. У него ничего не прекрасно. И даже два проблеска в сумраке больше не попадаются блуждающему по этой кромешной пустоте взгляду.

***

      На двор плавно опускается вечер, разгоняя людей, решивших погреться на лучах последнего тёплого солнца; дальше — только холод. Тэхён давно не выходил на улицу и не приходил в универ — сгнивал заживо дома. Родители его не трогают и лишний раз не дёргают, не заставляя посещать учёбу, понимая, что потеря друга бесследно не пройдёт и ему нужно время. Вот только не в Чимине дело.       Чонгук стал чем-то сокровенным. Чем-то важным и в то же время неизученным, тем и привлекающим. Со смертью Чимина он совсем недавно пробовал смириться, но, к сожалению, не получилось. Память о друге навечно закреплена отдельным томом в библиотеке памяти Тэхёна. А хотелось бы, чтобы у Чимина была своя полочка, а лучше — целый шкаф.       Но не успел. Там стоит всего лишь одинокий томик.       — Тэхён-а, он навредит тебе, — прямо над ухом внезапно раздаётся родной скрипучий голос, что слышался почти каждый день на протяжении вот уже десяти лет.       — Винсент, — с искусанных губ срывается жалостливое имя. Он так давно его не слышал и не видел. Соскучился, как есть соскучился. Хочется вновь пробежать быстрым взглядом по выступающим рёбрам, посмотреть в омуты запеленённых глаз и вдохнуть всей грудь запах, что он источал.       Сейчас слабый голосок без прежней язвительности предупреждает, но Тэхён снова не послушается, ведь Винсент при любом удобном раскладе обвиняет всё окружение своего хозяина. И Винсент это знает. Знает, что говорить бесполезно. Но не сказать не может. В этот раз что-то не так. Тэхён быстро поднимается на локтях, после садясь, слегка оттолкнув от себя одеяло. Он бегает по сумраку выискивающими глазами, рассчитывая споткнуться о два искрящихся зрачка. В то же время пытаясь зацепиться за слабый, еле уловимый запах гари.       Но не получается. Гарь ускользает, будто атласная, в цвет сажи, лента. Прямо из холодных, с собственной кровью, разодранных пальцев рук. Ускользает, но оставляет после себя шлейф мягкости. А пальцы обмениваются кровью, пачкая тёмную ткань.       Он бессильно вновь заваливается на спину, резкими движениями стирая влагу с покрасневших глаз.       — Не уходи, — ещё более жалостливая, брошенная сквозь всхлипы, просьба. Но Винсент не выполнит. Он не услышал. Он ушёл.       Винсент ушёл.       Но пришла сирень, от которой уже болят лёгкие и гортань, пожирающим огнём аутодафе выжигая невиновного. Родной и успокаивающий запах стал чем-то мерзким, какой когда-то была гарь.       И сейчас он бы всё на свете отдал, лишь бы ещё раз услышать, почувствовать. Вдохнуть жжёное и выдохнуть, успокоившись.       Но Винсент ушёл. И такое чувство, будто навсегда.

***

      Тэхён не в силах больше оставаться наедине с самим собой в маленькой душной комнатке, и поэтому поздней ночью, так и пролежав весь этот день на кровати, выходит из подъезда, вдыхая ночной холодный воздух.       Он щиплет в носу и глазах своей морозной свежестью. С неба летят, будто пух, хрупкие снежинки, красиво кружа, вырисовывая только им одним понятные переплетения линий, ложась на от чего-то сырой асфальт, тут же тая и оставляя за собой мокрое пятнышко. Тэхён смотрит заворожённо, пытаясь уследить за всеми сразу. Одна хрупкая снежинка приземляется на кончик носа рядом с родинкой, и тут же тает, не в силах выдержать тепло человеческого тела.       Тэхён идет неспеша, оглядывая пустынные улицы, сканируя. Словно старается запомнить каждую веточку, каждую лужу и каждый ярко горящий фонарь.       Каждое дуновение ветерка и искрящийся воздух. Он хочет запомнить, запечатлеть этот чудесный мир со своими чудесными особенностями.       После долгой войны на душе ничего не осталось. Лишь выжженные поля и высушенные реки. Лишь пустота, и где-то между — леса отчаяния.       Он идёт долго. Есть время подумать.       Парень машет головой, пытаясь таким образом отогнать от себя мысли о собственной беспомощности. Но не получается. И такое чувство, что эти прилипшие, будто тина, мысли уже не отстанут. Что будут до конца с ним, напоминая.       Сквозь светлую простынь начали проступать кровавые пятна, внедряясь чёрными линиями в светлую голову. Тэхён выходит из своих мыслей, лишь когда незаметно для себя самого подходит к родному университету. Университету, в который так был рад поступить, на отлично сдав все экзамены. По коридорам этого здания когда-то ходил и Чимин, облокачиваясь на подоконники, выглядывая на такую далёкую улицу, рассматривая прохожих. И сейчас этот прохожий — Тэхён. Он будто чужой сейчас всем и сразу.       И Тэхён готов поклясться, что в тёмных окнах, открывающих вид на запутанные коридоры здания, видит сидящего на подоконнике Чимина с массивной гематомой на шее, который покачивается из стороны в сторону и смотрит, улыбается, видит. Но в нём бесповоротно пропала жизнь. Её не вернуть. И застекленевшие глаза говорят об этом. Есть лишь жалкое подобие когда-то лучезарной улыбки.       — Чимин, — с губ внезапно срывается такое родное, но такое болезненное имя. Имя человека, который был рядом всегда, всю жизнь. Поддерживал, а сейчас даже на своё собственное имя ответить не в силах. Оно теряется в дуновении шумного ветра, смешиваясь и расстворяясь с промёрзшим воздухом. Но такое чувство, будто сердце гораздо холодней его.       Имя звучит больно, имя звучит осколками в сердце и брызнувшими слезами на глазах.       Такое родное имя сейчас звучит так по чужому.       Такое родное имя, которое Тэхён уже отвык произносить.       Фасад привычного здания селит в груди жгучую боль. Будто прямо сейчас он незаметно для себя теряет что-то очень важное. Прощается, запоминая каждый кирпичик и веточку на деревьях, стоящих рядом с выходом, на которые так часто сам Тэхён засматривался во время пар. Свет фонарей преломлялся через чёрный редкий забор, ограждающий территорию университета, падая кривыми линиями на тёмный сырой асфальт, на который мягко опускались полупрозрачные снежинки.       На часах уже около двух ночи, когда Тэхён подходит к небольшому железному заборчику с такой же железной калиткой.       Сам не ведая того, он подошёл к месту, в котором произошёл, возможно, тот самый переломный момент в жизни Тэхёна. Друг оказался врагом. А может, он и не был другом вовсе.       А может, Тэхён поспешил называть его другом. Да и, с другой стороны, разве Чонгук сказал что-то страшное или обидное? Тэхён и так говорит себе то же самое всё время, но почему из чужих уст собственные мысли звучат так неправильно?       Тэхён толкает калитку, что со скрипом открывается, а после также закрывается, оповещая о приходе гостя на эти пустынные линии железной дороги, слегка припорошённой песком щебёнкой. Он встаёт на ту самую платформу, на которой они с Чонгуком…       Щёки краснеют явно не от мороза. Но на это Тэхён предпочитает не обращать внимания. Он садится на ту самую лавку, пустым взглядом разглядывая сумрак.       Что он там хочет найти? Правду? А может…       Глаза плавно переходят на железные рельсы, поблёскивающие в свете стоящих заборчиком рядом с дорогой фонарей.       …упокоение?       На душе снова противное чувство глубокой потери, отковыривающее небольшие кусочки от бьющегося сердца. Он вспоминает разговор снова, будто до этого мало об этом думал. Тэхён не замечает, как по замёрзшей щеке тонким горячим змеем ползёт слеза, извиваясь на уголке губ. Боль разрывает. Что-то разрывает. Но Тэхён не понимает. Никто бы не понял. Тэхён всего лишь…       — Тэхён, — внезапно ударной волной по ушам бьёт собственное имя, сейчас звучащее как совершенно чужое. Тэхён боязно поворачивается в сторону звука. Он узнал голос, и от этого ему стало жутко. Рядом с калиткой стоит Чонгук с хмурым выражением лица, одетый не по погоде: в лёгкие чёрные брюки и чёрную рубашку, что на нём сидит великолепно.       Тэхён, не подумав о том, что он здесь делает, сначала стеснятся своего неопрятного домашнего вида: чёрных джинс и такого же цвета тёплой толстовки без капюшона, с накинутой поверх курткой.       С собой Чонгук принёс запах сирени, что до этого наконец оставил измучившегося Тэхёна в одиночестве хотя бы на время. Но сейчас она снова защипала в носу и горечью отдавала в гортани.       Тэхён прокашлялся, прежде чем спросить:       — Что ты здесь делаешь?       — Сомнения, Тэхён, — это нормально, — проигнорировав вопрос, начинает Чонгук, подсаживаясь. Он застывает, смотря перед собой потерянно, ни на чём не концентрируясь. — Я тоже когда-то сомневался, — Чонгук пододвигается чуть ближе к Тэхёну, от чего у того щёки начинают полыхать. — И Чимин сомневался тоже.       Это имя бьёт по ушам ещё сильнее, выбивая плитку из-под ног. Тэхён делает короткий вдох, поворачиваясь на ничего не выражающего Чонгука, радуясь, что всё-таки сидит. А так бы точно ноги подкосились.       — Какова вероятность того, что в тот день он хотел от него уйти, — Чонгук поворачивает лицо, слегка склоняя голову влево, высматривая в глазах боль, и насмешливо улыбается, — но не успел?       Тэхён молчит. Ему нечего сказать.       Об этом он тоже много думал. Думал о том, как хорошо было бы, если бы он всё-таки переубедил Чимина. Но сейчас ему тяжело дышать. Он сквозь слёзы смотрит на встающего Чонгука, который сначала поправляет брюки, стоя спиной к Тэхёну, а затем поворачивается и протягивает руку.       Тэхён, не понимая, что делает, берётся за тёплую ладонь, и его тут же прижимают к себе, окутывая в нежные объятья. И на самое ухо такое шёлковое:       — Но ты то успеешь.       Тэхён всхлипывает, сильнее прижимаясь, будто котёнок, и подрагивает от наплыва эмоций. Сейчас перед глазами кадрами проносится жизнь.       Прошлое — самое ценное, что у него есть. Там и живой Суншим, и такой же живой Чимин, поглаживающий его по белой мягкой шёрстке, трепая за ушком. Там и молодые родители: такая красивая мама и такой же красивый папа, смотрящие с любовью на первой школьной линейке. Там же и их поддержка. Там же и Чимин кричит: «С днём рождения!» — и дарит большую коробку, обвёрнутую в яркую обёртку.       Он не успел.       Не успел насладиться и прочувствовать каждый из этих мимолётных мгновений. Они слишком быстро исчезли. Будто и не было никакой жизни вовсе. Всё, что у него сейчас есть, — это память, обрывки реплик и тени отголосков в тенях улыбок и пролитых слёз. События, которые терять нельзя, но и не повторить.       — Тебе больно, Тэхён, — шепчет Чонгук, обнимая ещё крепче, почувствовав сомнения и страх в подрагивающих плечах. Он успокаивающе поглаживает по голове, неторопливо качаясь из стороны в строну. — Но всего лишь один шаг эту боль прекратит.       Чонгук отодвигает от себя безмолвно плачущего Тэхёна, охлаждая температуру между их тел.       — Я не хочу, — слабо возражает Тэхён, уставившись на мелькнувшее в руках Чонгука красное яблоко. То он вертит в руке, постукивая указательным пальцем по крепкой, покрытой воском кожуре.       — У тебя нет другого выхода, Тэхён-и, — Чонгук звонко откусывает яблоко, смотря в глаза, мерцающие в свете полумесяца и перебивающие холодный свет фонарей. На улице идёт слабый снег, украшая и без того звёздное небо. — Ты болен, Тэхён, — уже грубее говорит Чонгук. И Тэхёну даже плевать на то, откуда Чону известен диагноз. Он лишь пустым взглядом смотрит на яблоко в руках, вспоминая пюре, недавно оставленное на рельсах. — И тебя не вылечить.       Тэхён отрешённо смотрит в глаза напротив, когда где-то вдалеке слышится предупреждающий гудок поезда.       Он неторопливо подходит к краю перрона, обнимая себя за плечи, чувствуя, как на них ложится подбородок. Чонгук снова обнимает. Успокаивает. Поезда ещё не видно, но стук колёс слышен с каждой секундой всё отчётливее.       — Ты поступаешь правильно, малыш, — Чонгук шепчет и целует куда-то в шею, постепенно выпуская обмякшее тело из рук.       Тэхён сходит на рельсы, перед этим полностью прогнав всю свою жизнь за доли секунд ещё пару долгих раз. Опять перед глазами стоят родные образы.       Он наступает на гравий.       — Тэхён, смотри! Это тебе, — улыбающийся Чимин в новогоднем свитере и такой же улыбающийся Тэхён в отражении телевизора.       Он садится на колени.       — Мама, а мы сходим в кино завтра?       — Конечно сходим, малыш.       Гудок поезда совсем рядом. Машинисты заметили одного человека на путях и теперь без устали сигналят, пытаясь согнать, переубедить. Но Тэхён никуда больше не сдвинется.       Он кладёт голову на обжигающую холодом сталь, вслушиваясь в звук подъезжающего поезда.       — Давай в кафешку после этой пары?       — Опять со своим Лиёном мне будешь мозги выносить?       Чимин закатывает глаза:       — Нет, давай просто попьём кофе, — Чимин смущённо улыбнулся от упоминания любимого и почесал затылок.       А сзади, на платформе, стоит Чонгук с ничего не выражающим лицом. Он стоит и наблюдает, как заканчивается чья-то история, ловко переплетённая с таким же множеством других.       — Это, — Тэхён большими глазами смотрит внутрь картонной коробки с маленькими сквозными дырочками, — собака? — он почти пищит. От радости. А родители смотрят и улыбаются.       — Да, сынок, собака.       Тэхён в последний раз вдыхает, ощущая лишь морозную свежесть на языке, и закрывает глаза.       Он готов попытаться прервать свою жизнь во второй раз. И в этот раз, скорее всего, окончательно.       В голове мигом проносятся мысли о том, как больно он сделает своим родителям, тут же сменяясь полным безразличием к чужим эмоциям. Сейчас он думает только о себе.       По тихой станции, вдобавок к непрерывному гудению поезда, раздаётся звонкий хруст ломающихся костей.       Поезд проезжает мимо перрона, на котором стоит Чонгук, размазывая внутренности библиотеки кровавой массой по рельсам. Безвольное тело подпрыгивает под массивными колёсами, содрогаясь в судорогах. Тэхён даже в самый последний момент был уверен и не дёрнулся, не попытался сбежать.       Яблоко раздавили.       Мир не изменился.       Вдруг стало тихо. Как будто всё остановилось, замерло. И лишь звуки постепенно отдаляющегося поезда разрывали мёртвую тишину.       В последний момент своей жизни Тэхён остался непоколебим. Он умер в слезах, что теперь вперемешку с кровью и внутренностями покоятся на голове с широко распахнутыми глазами, отделённой от тела, лежащей в нескольких десятках сантиметров от ещё тёплого тела.       На платформе больше никого нет, а железная дверца мягко покачивается от ветра, слегка поскрипывая. В воздухе больше не витает ни сирень, ни гарь. Лишь чистый ночной воздух вперемешку с сладковато-ядрёным запахом крови.       Тэхён лежит изуродованной ребёнком игрушкой. Как такового Тэхёна больше и не существует. И всё самое ценное он забрал с собой, навеки увековечив в себе каждый прожитый день за всю свою недолгую семнадцатилетнюю жизнь. Записав каждое слово в свои книги, а после сжёгши всю библиотеку к чертям.       Что такое любовь и искренняя симпатия, он познал лишь под конец, окончательно в ней утонув, перед этим потеряв всё.       В постепенно разрастающейся луже насыщенного бордового рябью по поверхности от ветра тем временем отражается далёкая блестящая луна. А полупрозрачные искры-снежинки плавно опускаются на горячую кровь, быстро тая от постепенно охлаждающегося тепла.