Потерянное детство

Северус пошевелился и почувствовал тяжесть на груди. Он пробормотал что-то себе под нос, шевеля плечами, шеей и пытаясь пошевелить пальцами рук и ног. Когда все конечности оказались ему послушны, он понял, что по крайней мере в относительной целости и сохранности. Что-то щекотало самый кончик его носа. Он открыл глаза и подождал, пока его взгляд не остановится на каштановых вихрах. Темно-медные волосы. Альбус. Он выпрямил спину и попытался сесть. — Северус. Доброе утро, — объявила Поппи, подходя, чтобы помочь ему. Альбус тоже пошевелился, а затем вновь попытался заснуть. — Как ты себя чувствуешь? — Уставшим. — ответил Северус, — И зашитым. — Да, хорошего помаленьку, как ты любишь. Она поднесла ладонь к его лбу. — Даже лихорадки нет, вот что значит работа целителя. — Спасибо тебе, как всегда. Он погладил Альбуса по спине. — С ним все в порядке? — Он не отходил от тебя — рисовал немного, пока мы лечили — а потом, когда пришло время спать, он решил остаться с тобой. — Вероятно, это удобнее, чем его обычное кресло, но давайте не будем поощрять это. Когда он вернется в свою обычную форму, он станет намного тяжелее. Поппи помедлила. — Вы знаете, что Филиус готов попытаться вернуть его сегодня? Остальные сказали, что скрывают это от вас. — Я слышал их у двери, просто притворился, что не в курсе. — Почему? Северус не ответил, полагая, что сказал слишком много, и сделал вид, что его больше интересуют волосы Альбуса. Мальчик окончательно проснулся и улыбнулся ему — Сеерус. — Здравствуй, Альбус. Поппи погрозила растопыренной пятерней, чтобы показать, сколько времени у него осталось наедине с этой детской версией своего самого близкого друга, и он сел в постели. Альбус тоже сел на кровать, скрестив ноги. — Ты был очень храбрым в лесу — что меня не удивляет, Альбус — ты всегда очень храбрый, и я стремлюсь быть таким, как ты. Мальчик улыбнулся ему. — Итак, у Филиуса есть способ все исправить. Это лучше, чем пытаться создать зелье — вы быстро вернетесь к своему обычному состоянию. Альбус продолжал смотреть на него и улыбаться. — Мне в самом деле больше нечего сказать. — Северус задумался — Наверное, мне следовало бы что-то добавить, но это были странные несколько дней. Думаю, я узнал немало, просто я осознаю это гораздо позже. Альбус кивнул. — Вы можете понять все, что я говорю, я знаю, что вы там — вы запомните это? Все это? Когда вам снова исполнится 112? Нет ответа. — Я,… — Северус прикоснулся тыльной стороной пальцев к щеке Альбуса, нежно, осторожно и ласково, — Я надеюсь, что да, потому что я не забуду этого. Маленькая рука коснулась его щеки. Северус почувствовал очень странную потребность сказать… Сказать эти слова. Эти слова. Слова, которые так легко приходили Альбусу, и так нелегко давались Северусу, когда он изо всех сил пытался их сформулировать. Не потому, что не чувствовал их, а потому, что это слова так много значили для него. Альбус покачал головой, и улыбка стала шире, а затем мальчик бросился в объятия Северуса. Хотя ему было больно, Северус обнял его в ответ крепко, так крепко, как только мог обнять. Он вдохнул сладкий аромат, который напомнил ему аромат в кафе Фортескью, впитал тепло, которое напомнило ему о давних объятиях и успокаивающем прикосновении мягкого игрушечного медведя, и закрыл глаза, спасаясь от слез, которые угрожали пролиться в результате явного стремления к такого рода связям: безусловным, непоколебимым. Тем не менее, слов не было. Северус задумался, может быть, возможно, он был больше похож на своего наставника, чем сам думал, и, может быть — может быть, он должен только выразить то, что хотел сказать, и — в данном случае Альбус уже знал. Итак, он просто держал Альбуса в объятиях, а Альбус держал его, и это было так, пока Поппи не вернулась.