one dance — one death

Любовь с первого взгляда — слащавая выдумка авторов любовных рассказов — вот каким было мнение Джисона до того момента, когда его взгляд упал на пыльную сцену, залитую слабым синим светом старых прожекторов, где невероятный во всех возможных смыслах парень исполнял самый чувственный танец из тех, что доводилось видеть Хану за свою недолгую жизнь. Все происходящее тогда казалось ему сном, красивой мечтой, в которой прекрасный танцор двигался в такт чарующей мелодии только для него, словно не было тех редких зрителей в маленьком душном зале, словно они были одни. Липкое ощущение эфемерности соблазнительной фигуры не покидало Джисона ни на секунду, но даже оно не мешало в полной мере насладиться развернувшимся представлением. Мысли уплывали, уши заложило так, что ничего не было слышно кроме оглушительно громкого стука разбушевавшегося сердца. Связь с реальностью постепенно и неумолимо терялась, а взгляд был намертво прикован к сцене. В те короткие минуты Хан просто физически не смог бы отвернуться, даже под страхом смерти он бы продолжал завороженно следить за плавными линиями гибкого тела, облаченного в синий атлас, не желая хотя бы на мгновение потерять из виду русоволосого ангела. Однако даже самые приятные сны имеют свойство кончаться. Когда свет в небольшом помещении погас, что-то внутри Хана выключилось, сломалось и дышать вдруг стало до смешного тяжело, будто чудесный парень, что вышел прямиком из красивой сказки, уходя, забрал с собой часть его души, оставив в осадке лишь ряд веских причин, призывавших Сона разыскать обладателя кошачьих глаз во что бы это не стало. — Почему это так сложно… — обреченно простонал Хан, запуская пальцы в выбеленные волосы. Он потратил уже три дня в безрезультатной погоне за таинственным танцором и возможной любовью всей своей жизни. Каждая минута, проведенная в неведении разжигала огонь отчаяния где-то в грудной клетке, отдаваясь на языке едкой горечью. Все мысли парня были поглощены волнующим образом, что несмываемым клеймом отпечатался на подкорке. — Ты ничего толком не сделал, поэтому прекрати жаловаться и займись чем-нибудь полезным, — подал голос Хёнджин, не отрываясь от экрана телефона. Все-таки переписка с милым лисенком гораздо более занимательна, чем выслушивание сопливых истерик влюбленных друзей. — Это вообще ты виноват — пошел провожать Чонина, как только он получил второе место…и меня потащил. Я бы мог узнать его имя и не сидел бы сейчас здесь, — продолжал канючить Джисон, обиженно дуя щеки и пылая ненавистью к увлеченному приятной беседой Хвану. Быть одному не всегда плохо, но когда тебя окружают люди, давно обретшие свое счастье в лице любимого человека, одиночество становится практически невыносимым. Хан чувствовал почти осязаемую боль, наблюдая за маленьким миром влюбленных парочек, ощущая, как безотчетная зависть периодически проскакивает где-то на задворках сознания. — С чего ты вообще взял, что твой принц занял первое место? — Хван не понимал, откуда взялась необоснованная одержимость Джисона каким-то непонятным парнем. Тот был лишь одним из многих участников убогого конкурса, танцевал, конечно, неплохо, но нельзя же пылать страстью к каждому встречному талантливому танцору. Хёнджин знал, что у Хана не было ни парней, ни девушек, поэтому не хотел сыпать упреками, и искать оправдания странному поведению, но и помогать тоже не собирался. Тот парень со сцены вызывал непонятные чувства, и Хван предпочел бы никогда больше его не встречать. — Скажи мне, ты дурак? Естественно, он его занял, — Джисон был уверен в этом. То выступление выходило далеко за рамки обычного конкурса талантов, оно казалось неподдельным искусством, по какой-то причине воплощенным в старом душном концертном зале, словно сказочный подарок, пришедший не по адресу. — Только как мне узнать его имя? Чонин должен знать. Хёнджин, он знает? Ты должен его спросить. — Джисон, я не буду донимать Чонини с твоими глупыми просьбами. — Какими просьбами? Хан уже раскрыл рот и собирался колко ответить, не забыв упрекнуть друга в крайней степени бессердечности и абсолютного безразличия к судьбам близких людей, когда в только-только набиравший обороты спор ворвался Ян, который за долю секунды превратил ворчливого и безучастного Хвана в само воплощение сопливой нежности. — Очень-очень глупыми, Чонини, как раз в духе Джисона. Если бы я только знал, что он снова начнет жаловаться, попросил бы встретиться в другом месте, — длинные пальцы аккуратно обернулись вокруг тонкого запястья, призывая его обладателя присесть рядом. Хёнджин был той еще заносчивой задницей в общении с большинством знакомых, но рядом с любимым человеком он становился совершенно другим. До тошноты заботливым, мягким и отзывчивым, словно милый тонсен был для него целым миром, ради которого имело смысл меняться. Зачастую даже голос Хвана пропитывался ванильным сахаром, что хрупкими кристалликами оседал в ушах. — Хани-хен, тебя что-то беспокоит? — участливо поинтересовался Ян, смиренно принимая кажущиеся слишком крепкими объятия Хвана. — Если я чем-то могу помочь, только попроси. Чонин был слишком славным, слишком милым ребенком, который с поражающей легкостью располагал к себе окружающих, всего лишь одаривая тех своим неподдельным вниманием. Растроганный проявленной о нем заботой Хан обязательно прослезился бы, если только не тратил бы все силы на погашение зависти, что ярким навязчивым огоньком танцевала в груди. — Хёнджин, ты не достоин этого человека, — маленькая пакость, но слишком заманчивая, чтобы удержаться. Приятным бонусом служила реакция Хвана. Казалось, даже железная хватка на остром плече Чонина дала слабину. — И да, Чонини, мне нужна твоя помощь. Ты случайно не знаешь имя… Хёнджин, прекрати. — И не подумаю. Ты обидел меня, поэтому я не позволю тебе использовать моего Нини в твоем идиотском плане, — большие ладони упрямого парня закрыли уши Яна, не позволяя ничего услышать. Все действия Хёнджина в конечном счете сводились к одному. К воспрепятствованию встречи Джисона с его таинственным танцором. Причина же этому была предельна простой — неизвестный парень вызывал двоякие чувства да и выглядел довольно подозрительным, поэтому доверять ему сердце лучшего друга было бы до безобразия безответственно. — Хватит разводить здесь детский сад. И "Нини"? Вряд ли бы у тебя хватило смелости называть Чонина так. Пользуешься тем, что он ничего не слышит? — Хана раздражало отнюдь не излишне театральное поведение друга, а его необоснованные попытки помешать. Почему Хвану было так сложно просто поддержать его, почему тот так упорно стремился пресечь все попытки друга достичь поставленной цели. Неужели он настолько увлечен собственным благополучием, что чужое счастье ничего для него не значит. Джисон терялся в сомнениях и догадках, все глубже увязая в тягостных мыслях. — Вообще-то слышу, — Чонин завозился, стараясь скинуть со своей головы слишком настойчивые ладони, — Хен, убери, пожалуйста, руки. С этой секунды Ян стал личным кумиром Хана, потому как выражение лица Хёнджина после его слов было просто потрясающим, неописуемо прекрасным и до трясучки забавным. Яркий румянец залил щеки, уши, даже шею, а глаза, казалось, готовы были в любой момент вылезти из орбит. Невероятно приятное для души и глаз зрелище. — Чонини, я люблю тебя, — шуточно признался Джисон, пользуясь тем фактом, что Хван ближайшие несколько минут вряд ли будет способен воспринимать поступающую информацию, — Так вот, ты не знаешь имя того, кто победил в недавнем конкурсе талантов? — Знаю, Минхо, — ответил Чонин, нежно поглаживая все еще парализованного Хёнджина по плечу. — А зачем тебе? — Незачем, — чувствуя себя пойманным за чем-то непристойным, отрывисто произнес Хан, — То есть у меня нет особых причин… А какая там у него фамилия? — Ли. Хен, с тобой все хорошо? У тебя улыбка, как у маньяка.