Ткань бытия

1

      Он сидел напротив, на колченогом венском стуле, и надменно-скучающим взглядом своим слишком уж пристально буравил стену над моим левым плечом. Точёные ноздри подрагивали, как у пугливой лошадки, тонкие губы чопорно сжимались в нить, и весь его вид говорил о том, как он меня презирает. Я же склонялся к мнению, что мне весьма и весьма с ним повезло. Ещё когда я заметил его издалека, ясно было — то, что нужно. Вспомнилась обронённая как-то в полушутку в разговоре с Олей мысль. При виде него мысль эта, нежизнеспособная и идеалистически-эфемерная, подала ощутимые признаки жизни, и я решил рискнуть. Теперь, вблизи и при свете, всё становилось ещё интереснее. Лицо его, изнеженно-холёное, смутно показалось мне знакомым, но я всё не мог припомнить, откуда. В прежней своей жизни я бы на такого, разумеется, и не взглянул, но теперь это даже превзошло мои ожидания.       — Итак, чем обязан такому пристальному вниманию с вашей стороны?       Отвечать он, конечно, не собирался, а я и не ждал, но голос сделал по возможности учтивее, даже самому от себя смешно стало. А этот, видать, ждёт, что я его буду убивать, бледнеет и нервно поглаживает одну аккуратную ладонь другой. Нет, положительно, я его где-то видел. Ещё задолго до того, как началась эта пошлейшая история.       — Вас арестуют, — ровно произнёс он вдруг, собравшись с силами, но по-прежнему глядя в стену. — Не думайте, что избавившись от меня вы окажетесь в безопасности. Про вас всё известно.       Оказавшийся неожиданно приятным, голос его дрогнул, и я сразу понял — врёт.       — И что же именно вам известно? — я не удержался от улыбки. — Моё имя, например, вы знаете? Но даже если и знаете, мне было бы жаль от вас избавляться. Почему-то мне кажется, что мы с вами должны понять друг друга.       Пойманный голубок вскинул на меня озадаченный взгляд, пока что не веря в искренность моих слов. Я счёл наилучшим опустить глаза, будто бы его удивление меня в высшей степени огорчило.       — Агенту уголовного розыска нет нужды понимать бандита, — он снова придал лицу надменное выражение. — Не больше, чем требуется, чтобы его поймать.       — Ах, поверьте мне, иногда грань между ними слишком тонка, — я драматично вздохнул и, поднимая голову, мельком успел взглянуть на часы. Времени было много, но в следующую секунду я вспомнил, что никуда не спешу. — Полагаете, я желал себе такой судьбы? Но жизнь склонна поворачиваться неожиданной стороной.       Я прошёлся перед ним в меру плавной походкой, и он невольно повернул голову ко мне и повернулся сам, слегка изменив позу. И тут меня осенило. Ну конечно… Мне определённо везло сегодня.       — Вы никогда не выступали на сцене? Вы очень напоминаете мне…       Чёрт его знает, кого он мне напомнил, но я попал в точку, и он избавил меня от необходимости продолжать. В глазах его моментально что-то изменилось, встрепенулось, и тут же птичка растеряла изрядную долю своей спеси, с наивно-торопливым неверием произнесла:       — Да, ну конечно. Моя фамилия Загорский. Вы бывали на моём выступлении?       — Ах да! Как я мог забыть. Приходилось бывать, — я добавил в голос покровительственных нот, и он ухватился за них, как ребёнок.       — И что же, вам нравилось?       — У вас редкий голос, — тут я не приврал, голос был весьма недурным, хоть, разумеется, и не дотягивал до мастеров, с меня достаточно и этого, и я попробовал определить на слух: — Чарующий тенор, совершенно чарующий.       Лёгкая небрежность в моём голосе придала моим словам весу в его глазах, и он украдкой пожирал меня взглядом, потирая связанные руки. Я вспомнил, где видел его — в какой-то бульварной московской газетёнке был напечатан его портрет в разделе анонсов, кажется, концерт в саду «Эрмитаж», но я конечно же не ходил, и в Москве-то был проездом, и было это ещё до войны. Нелепо помнить подобные глупости, но вот, пригодилось.       — Ах помню, «Эрмитаж», вечер, открытая эстрада… Как же это было давно. Странно видеть вас здесь в качестве агента уголовки. Даже в нынешнем водевиле это не ваша роль, и подобные перевоплощения не идут на пользу вашему таланту и красоте.       — В «Эрмитаже» я выступал всего один раз, — с идиотической прямотой признался он. — Обыкновенно я пел по вечерам в ресторане Бакастова.       — Значит, мне повезло, — я позволил себе держаться более развязно. — Знаете, мы чем-то похожи. Я, офицер и дворянин, среди бандитов и головорезов и вы, блестящий, тонкий артист, среди грубиянов из угро. Воображаю, каково вам. Понимает ли вас кто-нибудь?       — Вы — дворянин? — меня неприятно задело удивление этого дурачка, но сейчас размениваться на такое было опасно.       — Да, потомственный дворянин. Видите, как повернулась жизнь? Я такой же чужой среди воров и налётчиков, как вы среди пролетариев.       Он замолчал, задумался о своей судьбе. Ему это было полезно. Я дал ему время достаточно проникнуться осознанием собственного незавидного положения, подождал, пока заронённые мною зёрна дадут всходы, и только после этого подошёл к нему вплотную. Лицо у него было смазливым с налётом милой моему сердцу мягкости и драматизмом во взгляде. Не совсем в моём вкусе, но такие обычно нравятся. Такие привыкли нравиться. Знакомая залюбленность и обласканность, но этот Загорский не в таком положении, чтобы привередничать, и напоминание не было слишком живым, не ранило. Боль моя подождёт. Видать, за меня уже серьёзно зацепились, раз смогли где-то сесть на хвост. Нафиксатуаренные волосы во время потасовки слегка растрепались, очень кстати. Я осторожно привёл их в порядок, потом опустился перед ним на корточки и заглянул ему в глаза, позволив смотреть на меня сверху вниз.       — А ведь я мог убить вас, — доверительно сообщил я, добавив в голос сожаления. — И более того, я должен вас убить. Но я этого не сделаю.       — Почему? — почти попавшись в силок, голубь всё ещё ничего не соображал, но тем лучше.       — Во-первых я не убийца, чтоб вы знали. А во-вторых убивать таких, как вы — преступно вдвойне.       В глазах даже защипало, благородно и строго заблестела влага — не больше, чем нужно. Сестрица говаривала, что во мне умер актёр. Если перечислять всех, кто во мне умер, наберётся на кладбищенскую книгу средней толщины, но я, между прочим, был жив, и сегодня мне определённо везло.       Я взял его руку — получилось неловко, пришлось подхватить обе, рассмотреть. Мягкие. Овальные, заботливо отполированные ногти, не слишком тонкие, но аккуратные пальцы, вены почти не выступают, у большого пальца небольшой белый шрамик.       — Вы ведь аккомпанировали себе на рояле? Или я путаю?       — Конечно. Я всегда аккомпанировал себе сам.       Угадал. Я поднёс его связанные ладони к лицу и прижался к одной из них губами, готовый к реакции, но её не последовало. Поначалу деревянные свои прикосновения я мог списать на неуверенность или благоговейный трепет, но успех надо было развивать. Ничего, один раз можно и унизиться. Но не переигрываю ли я?.. Я прижался к ладоням уже смазаннее и торопливее, взволнованно, рвано вздохнул и встал. Мусорок смотрел на меня удивлённо, и сложно представить, что думал про себя, но не делал попыток меня остановить. Я не ошибся в нём, и дальнейшее было уже легче, почти с удовольствием. Без какого бы то ни было перехода или паузы я нервно обхватил его за голову, склонился и поцеловал его в губы. Это было легко. Во-первых он был симпатичен и мягок, а у меня давно уже никого не было. Во-вторых ничего не мешало вновь закрыть глаза и представить лицо совсем другое, так, чтобы в груди слегка заболело. Теперь волнение можно было не играть, оно пришло само, и стоило лишь удержать себя от грубости. Он не похож, и в этом ему повезло. А губы у него были мягкие, тонкие, и он, хотя и не отвечал, но сидел так смирно, будто так и надо. Чем дальше, тем сильнее убеждаюсь, что у меня на таких нюх. Однако, стоило уже прерваться.       Будто только теперь осознав, что творю, я отпрянул и посмотрел ему в глаза. Они были широко открыты и блестели, как ртуть. Даже если он и чувствовал фальшь, полагаю, он предпочёл бы сделать вид, что её нет. Слишком тонкой игры было не нужно, с такими, как он, нужно действовать проще и грубее, где им понять оттенков.       — Простите, — проговорил я сдержанно и сухо. — Я не знаю, что на меня нашло.       Я вытащил нож — голубь напрягся и не отводил от него взгляда — и торопливо перерезал верёвку. Потом нервно отбросил нож на стол и отошёл, отвернулся к окну, не делая лишних движений.       — Уходите, — бросил я ещё суше. — Я не способен ничего вам сделать. Можете вернуться с нарядом и арестовать меня, это моя ошибка. Я не могу разговаривать с вами как бандит с агентом. Наверное потому, что эта роль мне чужда.       Я услышал, как он встаёт. Сердце у меня билось гулко и торопливо, почти до боли. Всегда любил риск, но такого, как сейчас, со мной не случалось давно. Всё остальное по сравнению с этим было карточной игрой. Если всё пойдёт не так, голубок этот изрядно прибавит мне забот…       Приблизились его осторожные шаги, на плечо моё легла его рука, волос на затылке вопросительно и неуверенно коснулись его губы. Я глубоко вздохнул, и сердце снова забилось в своём обычном ритме.       Умница.

2

      Он пришёл ровно в восемь, как и договорились, как всегда — ни минутой раньше, ни минутой позже, так что при необходимости я мог бы сверять с ним свой брегет. Как всегда разряженный, как на праздник, да ещё букет притащил. Этот его восторг был забавен, хоть и утомлял. Впрочем, мне он на руку. Цветы я принял небрежно и сразу отложил в сторону.       — Судя по наряду, ты сегодня выступаешь в Большом, не меньше, — хмыкнул я. — Или ты в таком виде ходишь по улице?       Он замялся и промолчал, но быстро пришёл в себя и потянулся меня поцеловать. Это я ему позволил, и даже испытал некоторое удовольствие, но быстро отстранил его от себя и принял официальный тон.       — Доложи обстановку.       — Всё в порядке. Они идут по ложному следу, — он поскучнел и заговорил с ленцой. — Вчера я допрашивал одного «свидетеля», безрезультатно, как ты понимаешь. Полагаю, скоро всё закончится.       — Не расслабляйся раньше времени. А пока хвалю. Молодец.       Он удостоился от меня лёгкого объятия за талию и снова просиял, тут же полез ко мне. Всё же я соскучился по теплу, и ощущать его в своих руках было приятно. Он напоминал мне большую ласковую собаку, что лезет в лицо и валит с ног, наскакивая на плечи, но сегодня ему можно было это позволить, да и сам я нуждался в отдыхе. Последние две недели выдались на редкость сложными. В иных обстоятельствах его хватило бы на одну, максимум — две ночи, но теперь, хоть он и поднадоел мне, это было невозможно. К тому же за неимением лучшего это был приемлемый вариант, а когда он начинал раздражать меня, я гасил лампу и представлял совсем другое, то, от чего тоска переполняла моё сердце, но тогда я мог заставить себя. Совсем не тот голос, и эта чрезмерная покладистость и мягкость, и тело другое, но всё это отходило на второй план. В такие дни я бывал слишком резок с ним, но ему, кажется, нравилось, а у меня появлялись душевные силы, чтобы благодарить его, гладить и снисходить до комплиментов, а один раз я даже позволил ему остаться на ночь, хотя я не сторонник подобного. Даже при том, что имел специальную конурку для встреч с ним — не дай бог кто-то увидит нас вместе — куда он регулярно и являлся. Моя недоступность, к сожалению и к счастью, только распаляла его интерес и настойчивость. К счастью, потому что мне не требовалось дополнительных усилий, и редкие мои шаги и знаки внимания он ценил на вес золота. К сожалению, потому что эта обуза порой становилась нестерпимой. Когда я мельком рассказал об этом сестре, она смеялась. Иногда я подумывал о том, что лучше бы на моём месте была она, но так повернулась жизнь. Бывали вечера, когда я совсем не жалел о том, что она повернулась именно таким образом, но именно тогда его не оказывалось рядом. Окажись — возможно, я был бы даже более ласков с ним, но все наши свидания обговорены заранее и строго дозированы, хоть он порой и просил униженно о более частых встречах. К счастью, он не знал, где меня найти в иное время, иначе я не отвязался бы от него. А работал он, к слову, хорошо, и на него я мог положиться. И ещё — иногда он мне нравился.       Преследующий меня проклятый образ сегодня был особенно силён, это сам я, каюсь, призвал его к жизни. Не мог отделаться от мысли, что было бы, будь он жив и будь он рядом, на месте этого легавого, и как было бы… Задумавшись, я чуть не придушил Павла, и даже слегка устыдился, даже поцеловал в качестве извинения в плечо, хоть и не сторонник подобных нежностей. Когда я отпустил его, он вопреки обыкновению не стал лезть ко мне с объятиями и поцелуями, а сел на край постели и закурил. В темноте белела его гладкая спина.       — Чего недовольный такой? — я был рад, что на постели стало посвободнее, хотелось прилечь, и настроение моё поднялось, и я даже коснулся его спины.       — Я довольный, — ответил он своим вечнопечальным голосом.       — Уж не жалеешь ли, что связался со мной? — я ущипнул его за бок.       — Нет, о чём ты.        В его голосе я уловил недостаток уверенности и слегка обеспокоился. Этого ещё не хватало. Не перегнул ли я палку? Рукой я много ласковее скользнул по его рёбрам и требовательно потянул его к себе.       — Ну иди ко мне, раз не жалеешь.       Он торопливо выбросил окурок и упал около меня, будто только и ждал приглашения.       — Ты очень красивый. Тебе хорошо со мной? — тихо спросил он и томно развалился рядом, ожидая, очевидно, что я буду его гладить или обниму.       — Неплохо, — снисходительно бросил я. — Было подарком судьбы встретить тебя. Такого нежного и талантливого.       — Когда-нибудь я спою тебе, — нежно пообещал он, не дождавшись объятий, и уголка моих губ коснулись его, мягкие. — А когда мы уедем, я буду выступать в кабаре, где-нибудь на Монпарнасе. И у тебя всё будет хорошо, как ты этого заслуживаешь. Ты похож на принца. Я буду тебя охранять.       В темноте не было видно, как я поморщился. Всегда оставался осадок, хоть я и не чувствовал вины перед ним. Этот олух сам виноват.       — Ты веришь, что всё может быть хорошо?..

3

      Рука ещё болела от отвешенной ему оплеухи, в голове шумело. Дело было так скверно, что временами я забывал о его присутствии и начинал бормотать что-то себе под нос. Павел сидел, не поднимая глаз. Однако же, он чуть не вывихнул мне запястье, когда я его ударил…       — Как ты допустил? — повторил я ещё раз свой вопрос, хотя больше меня сейчас интересовало, что делать.       — Я не знал. На неё вышел другой наш сотрудник, я не имел понятия о его делах.       — Ты видел её там? — я безнадёжно совал ему под нос сестрину фотографию.       — Нет. Я ничего не знал, — тихо проговорил он, прикрыв тяжёлые веки и делая каменное лицо. — Разумеется, если бы я знал, то не допустил бы.       — Должен был знать, — я прошёлся по комнате, убогая обстановка которой теперь вызывала ещё большую брезгливость. — Что теперь делать? Думай.       — Я вытащу её оттуда, — он поднял наконец на меня глаза, возмутительно спокойные для такой ситуации. — Попрошу с ней поработать, поговорю. Может, получится устроить побег.       — Не «может, получится», а либо получится, либо я не смогу больше тебя видеть. Теперь уходи, мне не до тебя.       Через несколько дней, в течение которых я медленно сходил с ума, мы встретились вновь, и он выглядел слегка повеселевшим. Первый раз я так страстно желал встречи, но старался этого не показывать, и принял его насколько можно холодно.       — Теперь я занимаюсь ею, — довольно и лениво проговорил он и прикрыл веки, ожидая от меня похвалы. — Скоро придумаю что-нибудь.       — Надеюсь, ты не вызвал подозрения своим рвением?       — О нет. Он сам отдал мне дело. Сказал, что был знаком с ней прежде, по всей видимости — имел роман, и ему тяжело.       — Кто, скажи на милость? Может, я знаю его. Но насколько я помню, у неё не было романов с полицейскими, а тем более с нынешними агентами.       — Алексеев Евгений Петрович, — буднично сказал Павел. — Он не из полицейских, он был офицером императорской армии, потом красным командиром, а теперь направлен к нам.       Я был близок к обмороку, но заставил себя держать лицо. Прошёлся, постучал по столу, будто размышляя, остановился. Руки дрожали, и я стремительно пьянел.       — Что ж, я доволен тобой. Теперь осталось довести дело до конца. Ступай.       Он посмотрел на меня вопросительно, и я всё же поцеловал его. Пусть всё это — лишь примитивные реакции нервов, обман, обусловленный природой, но теперь Павел казался мне симпатичнее, чем когда либо. От потребности побыть одному меня трясло. Когда он вышел, я упал на кровать, пытаясь справиться с этой дрожью, пронизывающей всё существо, но она только усиливалась. Я был несчастен и счастлив одновременно, и эти две силы разрывали меня, так что я даже забыл о сестре. О, снова эти мучения и мысли о существующем, но недоступном. Когда я думал, что он мёртв, я мучился этим, но мог успокоиться в бездействии, понимая, что ничего уже не изменить. Как я был счастлив теперь, зная, что он жив, но как ненавидел его за это! Не мой, подлец, как-то умудрился выжить, бог знает где и с кем гуляет теперь, и где-то вдали от меня колотится его глупое горячее сердечко. Можно попробовать осторожно, между делом выяснить о нём у Павла, но, зная нашего драгоценного Женечку… Можно наверняка сказать, что Павел почти ничего о нём не знает кроме необходимого, а тем более — где он шляется и чем живёт. Разве что под предлогом его отношений с сестрой я могу наудачу задавать более смелые вопросы, не выдумывая объяснений. Я снова был пленён и захвачен мыслями о нём, так что даже когда Павел пришёл в следующий раз и обрисовал мне план побега, всё никак не мог сосредоточиться и почти не переживал за Олю — на Павла можно было положиться, он всегда устраивал всё в лучшем виде. Её я увижу уже завтра. А вот увижу ли когда-нибудь Алексеева? От желания отомстить ему за все страдания у меня тряслись руки. Я почти чувствовал под пальцами его горячую гладкую кожу, и в глазах мутилось, настолько отчётлив теперь стал его образ.       Пребывая в этом глупом мороке, на следующий день я даже не сразу осознал, что говорит мне шофёр, которого я отправлял к Загорскому для осуществления плана, и теперь явившийся почему-то один, хотя должен был застрелить дежурного, подхватить Олю и приехать с ней. «Выбежали из подъезда без неё, живые, но напуганные, расслышал слово «застрелилась», уехал…» Когда я понял, что это значит — чуть не убил его самого. Но впрочем, не он был виноват.       Когда явился Павел, я уже смог немного прийти в себя. На этот раз он даже не закрывал лицо. Я был настолько опустошён, что не испытывал желания его бить, но это было необходимо — слов для него у меня не осталось. Только когда силы меня покинули, я опустился на стул и выслушал его рассказ. Пока ещё было не слишком тяжело, но я знал, что с каждым днём будет только хуже. Но он моих чувств и моей слабости не увидит.       — Ты больше не хочешь встречаться? — закончив, спросил он самое идиотское, что можно было придумать.       Вид у него был жалкий. Из разбитой губы сочилась кровь, на лбу ссадина, сидел тише воды ниже травы. Я погорячился, хотя он и заслужил. Или нужно было отхлестать его по спине, но никак не по лицу, а теперь пойдут разговоры в угро. Он должен был просчитать все варианты, но такого предвидеть не мог даже я. Хотя говори я с сестрой — может и почувствовал бы что-то не то. У меня не было сомнений, что с изящным планом она справится и рука её не дрогнет. Ей бы не помешали, агентов было всего ничего, четверо, и одним из них был, по словам Павла, влюблённый в неё юнец, а ещё два были на шофёре. Но что она сама сделает такой выбор, зная её, я бы никогда не подумал. Куда уж этой дубине. Терять его, как бы то ни было, я не собирался. Он был мне ещё нужен. Нужен… У него просто не будет иного выхода.       Не поворачивая головы и не глядя на Павла, я бросил ему, как незаслуженную подачку:       — Я могу дать тебе шанс реабилитироваться.       Руки мои снова задрожали.