Ткань бытия

      Холодный свет зелёной настольной лампы выхватывал из тьмы кабинета совершенно дикую картину. Он сидел передо мной измученный, спокойный и абсолютно покорный, и это добивало меня больше всего. Он доверял мне и отдавал себя в мои руки, как всегда, и даже сейчас. Он смотрел мне в глаза своей расплывающейся и пронзительной зеленью и едва заметно дрожал — это всё нервы, усталость, бессонные ночи, адское напряжение. Дрожала и рука моя, сжимавшая револьвер, но это уже совсем от другого. От страха, липкого и недостойного, ползущего по спине, парализующего волю. Мне казалось, что я вот-вот проснусь, и сердце моё колотилось, заглушая надрывающийся дверной звонок. К потолку из пепельницы модерновыми изгибами тянулась струйка плотного белёсого дыма. От него плыло в глазах, от него и, может быть, от слёз, что так и не смогли пролиться. Отличнейше известно, где находится сердце, это профессиональное, чёрт возьми. Не зная, можно промахнуться, но я не мог себе этого позволить, как не мог позволить себе испортить его лицо, даже теперь, когда знал, что спустя каких-то пару минут отправлюсь вслед за ним. Он глубоко, преувеличенно глубоко и медленно дышал, и каждый его вдох передавался мне через холодную воронёную сталь. Какой-то из них должен был стать последним. Молниеносное, спонтанное и единственно возможное решение. Он принял его с неожиданной молчаливой покорностью, и ему было легче, чем мне. Я-то всё никак не мог решиться поставить точку. Мне казалось, что в этой своей слабости я похож на несчастного испуганного мальчишку, читавшего романчики про войну, а потом вдруг оказавшегося на войне настоящей и увидевшего смерть.       Он сам из баловства когда-то научил меня стрелять. Где-то в лесу под Москвой, терпеливо и внимательно, хоть и смеялся над тем, как я боялся поначалу даже просто взять револьвер в руки. Я до сих пор помню, как бережно и ласково он брал мою руку в свою, как пользовался лишним поводом обнять меня за плечи и прижаться ко мне, как смешно дышал мне в ухо, показывая, как прицеливаться. Старания его принесли свои плоды, и уже раз на третий я совершенно не боялся и кое-что даже умел. Уверенный, впрочем, что умение это никогда мне не пригодится. Ошибся. Когда в четвёртом часу очередной бессонной ночи раздался звонок в дверь, Женя ни слова не говоря ушёл в кабинет, и я бросился за ним. Посмотрел в его каменное лицо с пустым стеклянным взглядом, на непривычно ссутуленные, бессильно опущенные плечи, на дрожащую в пальцах папиросу. В памяти всплыли картины, что я уже неоднократно представлял, сам того не желая. Тяжёлый запах крови, вид изрезанной и истерзанной плоти. Холод, крики, горчащий на языке страх загнанного зверя. Слышанное где-то. Воспоминания, щедро сдобренные игрой воображения. Женино, оброненное бессильно, и оттого почти безразлично, на днях: «Они меня замучают», — почти единственное опасение, что он высказал. Остальное я видел в его глазах, как он ни пытался скрывать. Я ещё помнил семнадцатый год, рассказы о зверски убитых, замученных офицерах, у нас и в Петербурге, и долетающие до меня вести с фронтов Гражданской, от которых, даже если делать поправку на преувеличение и сгущение красок, леденела кровь. У меня не было оснований думать, что что-то изменилось. Оно лишь спало до времени, и вот, проснулось спустя четырнадцать лет и звонило в нашу дверь. Когда я, будто в забытьи, позорно трясущейся рукой вынул его револьвер из ящика — увидел в Жениных расширившихся глазах удивление, а потом, абсурдно, но благодарность. Он даже не донёс папиросу до губ, отложил будто бы с облегчением. «Чтобы не поджечь квартиру», — тут же издевательски констатировал разум. Я потеряю Женю в любом случае. Если не я, то другие, но что именно они с ним, тёплым, любимым и живым, сделают, мне страшно было представить.       …Сначала-то казалось, что это обычная лёгкая печаль, временами на него накатывающая. Но через неделю она не прошла, не прошла и через две. Всё чаще он надолго уходил неизвестно куда, сделался неразговорчив и напряжён, опять, спустя десять лет завязки, закурил, игнорировал мои приставания и снова стал стонать и разговаривать во сне, но слов разобрать я не мог. В ответ на мои расспросы он убеждал меня, что всё в порядке, но с каждым днём я и сам становился всё беспокойнее и рассеяннее, не зная, как объяснить его капризы и строя самые нелепые предположения. Тем не менее, я так и оставался в идиотском неведении ровно до тех пор, пока совершенно случайно в одном из досужих разговоров с приятелями-врачами не выяснилась истинная подоплёка. По обвинению в контрреволюционном заговоре арестовали брата моего ассистента, бывшего царского корнета, а ныне — командира Красной Армии, и тут же посыпались воспоминания и домыслы: у одного забрали соседа, бывшего подполковника, военспеца, давно вышедшего в отставку, у другого — приятеля, некогда сражавшегося за белых. Вспомнились и недавние газетные статейки. Когда я сложил одно с другим, признаться, мне и самому поплохело. Дома я загнал Женю в угол, и он нехотя признал, что я прав, врать мне он никогда не умел. Впрочем, он тут же попытался меня успокоить и сказал, что волноваться нечего и всё в порядке, его всего лишь печалит судьба бывших собратьев по оружию, но я-то знал.       Потянулись как в тумане тягостные для нас обоих дни. По вечерам я, не слушая Женькиных возражений, шёл встречать его со службы, и каждый раз боялся, что он не выйдет, а неизменно ошивающиеся у дверей агенты и шофёры скажут, что его забрали. Ночами почти не спали, ожидая звонка в дверь. Известия о том, что арестовали очередного бывшего царского офицера, я ловил с мазохистской жадностью, будто если я буду знать, что-то изменится. Женя принимал эти новости стоически, только всё больше мертвел, и казалось, будто чернота, обступившая его, подходит всё плотнее, и всё меньшее расстояние отделяет его от пропасти. Будто враг, пристреливаясь, попадает всё ближе. Будто свора гончих уже взяла его след, но бежать некуда. Много раз я умолял Женю уехать, но решение, как всегда, оставалось за ним, и решение это было отрицательным. «Бегу — значит чувствую за собой вину», — отвечал он, уверенный, что его непременно поймают, если мы сбежим. Кроме того, он жалел меня, полагая, что медленно погибать от неизвестности, ожидания и тревоги за него мне легче, чем терпеть опасности и лишения. А ведь я давно отвык от этого за десять лет, настолько счастливых и спокойных, что они теперь казались сном. Даже к службе его я привык, не боялся больше отпускать его. Хоть и опасная, но всё же и у него опыт, и он уже был матёрым ценным сотрудником, его не посылали грудью бросаться на вооружённых бандитов. Да и там было больше шансов уцелеть, чем вот так, когда травят, как зверя в норе. Он предпочёл сидеть спокойно и ждать. Даже в обыденном распорядке нашей с ним жизни почти ничто не поменялось. Разве что мы допоздна не ложились и ночами спали отвратительно и вздрагивали от каждого шороха на лестнице, да чаще стали заходить его приятели со службы — резкий в манерах и точёно-красивый Анатолий, по виду старше Жени лет на пять-шесть, и всегда серьёзный и спокойный Сергей. Женя запирался с ними в давно уже ставшем нашим общим кабинете, и они о чём-то подолгу говорили. Я исправно играл роль соседа и непосредственно с ними не общался, но, снедаемый оправданным любопытством, пару раз подходил к двери и пытался разобрать их разговор, но говорили они слишком тихо. Отчего-то я доверял этим двоим, но понимал, что и они помочь не могут. Иногда Женя просиживал не один час в одиночестве, так же заперевшись в кабинете. Я знал, что он ходит из угла в угол, курит и говорит сам с собой. Я знал, что выхода нет.       Звонок в дверь сменился грохотом. Уверены, что мы здесь, ну конечно, свет-то в окнах… Верно, перебудили уже всех соседей. Интересно, будут ли ломать дверь? Всё равно мы были счастливы. Так, как никто больше не был. Целых тринадцать лет мы прожили вместе. И ещё немного, и было бы шестнадцать лет, как мы знаем друг друга. Если бы мы дотянули до мая… Но теперь был всего лишь март, холодный и колючий, накидывающий на город туманную и дымную вуаль, будто весны и не бывает на свете. А Женя почти не изменился. Разве что поседел сильнее, морщинок прибавилось, но они совсем не портят его. Да здоровье иногда пошаливает: то печень, то сердце, то нога, ещё в пятнадцатом раненная, ноет, но как же всё это неважно… Он остался таким же нежным, по-прежнему только для меня, и так же отзывался на мои ласки, и был так же мил и заботлив, и юношески-лёгок в свои сорок шесть… Впрочем, всё это осталось позади, и легче не вспоминать. Я всё не мог решиться. Прошла всего минута, но мне казалось, что я стою так целую жизнь.       Он смотрел на меня почти умоляюще. Вокруг зачарованно расширенного зрачка радужка у него чуть потемнее, болотная, а к краям расплывается в рясковую зелень. Обычно, когда ему бывало тяжело, глаза его светлели и становились почти серыми, но на сей раз они остались отчаянно-зелёными. На переносице резче обозначилась морщина, брови чуть нахмурены. Губы, самые мягкие на свете, плотно сжаты. Идеально сидящий, отглаженный приталенный френч с изящным разлётом плеч и сияющими петлицами, галифе, подчёркивающие его стройные ноги и мягко обнимающие бёдра. Это всегда делало его ещё строже и собраннее, но тут и оно оказывалось бессильно, и весь он был потерянный, сломанный и будто уже мёртвый. Последние несколько недель он был больше похож на свою тень, чем на себя, и взгляд у него был пустой, и только теперь, ухватившись за револьвер, как за надежду, он как будто немного ожил — напоследок… Я стоял уже непозволительно долго, понимая, как жестоко мучаю его, но палец так и дрожал на спусковом крючке, не в силах нажать.       — Генрих, пожалуйста, — тихо, с мельчайшей ноткой раздражения попросил он и отвернулся, закрыл глаза.       Попросил совсем как раньше, когда по-телячьи ласкался ко мне в постели и лизал мою шею, а я, чтобы подразнить его, никак не реагировал… Воспоминание по эффекту было сродни ведру ледяной воды, вылитой за шиворот, и я будто очнулся.       — Я идиот! — прошипел я сквозь зубы и со всей силы отвесил ему оплеуху, хотя сам я, пожалуй, заслуживал её много больше.       Но и он хорош, не сопротивлялся и позволил бы мне, если бы мне хватило дури выстрелить. Я никогда не бил его, так, разве что мог слегка шлёпнуть, и он, не ожидавший, поднял на меня взгляд обалдело и глупо, пока я трясущимися руками разряжал револьвер — слава богу, он научил меня и этому. Вовремя: он пришёл в себя и тигриным прыжком кинулся ко мне, пытаясь отнять его и, видимо, довершить незаконченное мной. Патроны с дробным стуком просыпались на пол. Отшвырнув ставший безопасным револьвер в угол, я опрокинул Женю на стол и стал терзать его мягкие губы остервенело и отчаянно. Он не был со мной уже около месяца, и, как на грех, накопившееся у меня к нему напряжение подкатило теперь до темноты в глазах, но я не мог себе позволить.       — Я вытащу тебя, обещаю, — я не знал, кого я больше пытался в этом убедить, наверное, это звучало фальшиво и глупо, но молчать, собственноручно отдавая его, было ещё тяжелее.       Он терпеливо снёс и принял и это моё решение, только сделался какой-то серый, и взгляд снова опустел.       — Не лезь, а то и тебя приплетут, — спокойно сказал он мне, поднимаясь со стола. — Открой.       Я сам впустил их. Сам. Женя, потеряв всякую волю и как будто всякий интерес к происходящему, стоял рядом с невозмутимостью ведомой на бойню коровы. Вошли пятеро серых, совершенно безликих людей. Дальнейшее я помнил смутно. Кажется, спросили, кто я такой и почему им так долго не открывали. Показали ордер на арест. Я довольно жёстко пытался спорить, понимая всю бессмысленность, но Женя резко оборвал меня. Потом делали обыск. Открывали шкафы, выворачивали ящики, рылись в одежде и в бумагах, безразлично хмыкали над моими рисунками, на которых был Женя. Я порадовался, что он сроду не вёл дневника, а я свои сжёг ещё до знакомства с ним… Но всё же что-то забрали, а я был в таком состоянии, что даже не различил, что именно. Кажется, письма. Естественно, во время обыска версия о том, что нас с Женей связывают исключительно соседские отношения, рассыпалась в прах, но пришедшие даже не высказались по этому поводу, и почему-то мне это показалось особенно жутким. Зато я мог, не таясь, сжимать Женину холодную руку и что-то шептать, успокаивая то ли его, то ли себя. Он меня, кажется, и не слышал. Брезжил серый рассвет, когда они закончили. Женя вёл себя на удивление спокойно, а я, понимая, что, вероятно, вижу его в последний раз, мог только виснуть на нём, разбиваясь о его предсмертную стальную холодность. Ноги меня не держали.       В прихожей, когда его уводили, я схватил его и отбил ото всех, прижался к нему, вдыхая чудный его запах. О, как я злился на себя за то, что не уговорил его уехать, что не забрал его силой! Надеялся на чудо, что ли? Ведь всё было ясно с самого начала, а теперь поздно. Женя вяло выворачивался из моих рук, и эти что-то говорили, но я не слышал. А потом, в последний момент, он метнулся ко мне сам, сжал до боли в рёбрах и поцеловал, как целовал в самые нежные и страстные наши минуты, впервые не стесняясь посторонних глаз.       — Всё будет хорошо, — шептал он так тихо, чтобы слышал только я. — Я вернусь. У них нет ничего против меня.       — Конечно, маленький, — я сам не верил в то, что говорил, но старался быть спокойным и не позорить его своей слабостью. — Конечно.       Потом его, брезгливо и грубо предложив нам ещё сойтись прямо здесь на полу, вырвали из моих рук и увели, только шинельные полы его мелькнули, как крылья, и исчезли.       Потом была тьма, чьи-то бесконечные холодные приёмные с коврами и занавесками, холодный свет, лестницы, письма, обращения, бесплодные разговоры. Я не знаю, как я не сошёл с ума, лишь одна надежда спасти его держала меня на плаву. Пока была хоть малейшая вероятность, что он вернётся, приходилось жить, хотя жизнью это было сложно назвать. Кажется, я постоянно с кем-то разговаривал. Просил, убеждал, требовал. Советовался. Умолял. Но каждую секунду мыслями был далеко, с ним, и картины его страданий, которых я не мог облегчить, затмевали для меня всё остальное. Быть может, его уже не было в живых, но сердце отказывалось в это верить и цеплялось за самые крохотные надежды, за самые безнадёжные возможности. Всё в доме осталось так же, как было при нём, я кое-как убрался после обыска и не мог лишний раз смотреть на его вещи — сердце тут же прихватывало. По той же причине я малодушно избегал разговоров с его стариками, хотя понимал, что им приходится не легче. С тех пор, как его забрали, я ни секунды не был спокоен, и даже во сне вздрагивал и просыпался от кошмаров, как некогда — он сам. К концу апреля надежда снова увидеть его живым почти растаяла, но я упрямо продолжал жить и барахтаться, твёрдо решив не опускать рук до тех пор, пока не вытащу его или не получу достоверного свидетельства о его смерти. Но я даже не знал, где он, не мог выяснить, оттого не мог и навестить его. Впрочем, сомневаюсь, что нам дали бы свидание. Я медленно угасал, и часто стал ловить себя на том, что разговариваю с ним, когда становится совсем уж невыносимо пребывать в сознании.       Он вернулся в середине мая, «за отсутствием состава преступления». Худой, измождённый и потерянный, с намертво засевшей звериной тоской в глазах. Стоял в прихожей, пока я плакал у него на тёплом суконном плече, мял в руке ветку белой сирени. Он всегда держал свои обещания, и кто знает, может быть, и я сдержал своё.