Ткань бытия

      Генрих сидел, уютно накинув на плечи бежевую шаль. Под аккуратными бледными пальцами на скатерти педантично выстраивались карты. Генрих мило, с трогательной серьёзностью раскладывал сложный пасьянс, в окне синело бархатное апрельское небо. На лоб падала пара растрёпанных, седеющих прядей. Хорош он был, и красив чрезвычайно.       Поскрипывая полом и заложив руки за спину, Женя вкрадчиво прошёлся по комнате, уселся нога на ногу на стол перед Генрихом. Быстрый взгляд прозрачно-небесных глаз, тут же смешливо прикрытый белобрысыми ресницами. Кажется, за всю жизнь так и не видел никого красивее. Милый, милый, худенький и лёгкий, бесконечно родной. От вечерних его занятий — работы, чтения, пасьянса или рисования окутывало ни с чем не сравнимое умиротворение, и к ним же Генриха мучительно ревновал, желая безраздельного внимания. И так казалось, слишком мало времени отпущено им двоим, всего-то вечера да ночи, да утренние обрывки нежности, да выходные, что пролетали так быстро, будто и не были.       — Ать! — глянцевый уголок одной из карт оказался в пальцах, и Женя, отклонившись от метнувшейся следом руки Генриха, развернул к себе даму треф. — Кто это тут у нас?       — Женька, негодник, отдай! — о, эти божественные интонации, неподражаемые и трогательно-ворчливые, ради них одних стоило иногда его дразнить.       — Поцелуешь — отдам.       — Ну что с тобой будешь делать? Иди сюда.       Наклонился к нему через стол, через разложенные карты, чуть не угодив рукой в чашку с недопитым чаем. Генрих хозяйски вплёл пальцы в волосы, потянул на себя, нетерпеливо и жадно припал прохладными тонкими губами, ласково задержал руку чуть дольше, коснулся носом. Украденная карта с сожалением легла обратно и Генрих, слегка щурясь, — очков он принципиально не носил, а подолгу сидеть с моноклем было утомительно — вернулся к своему занятию.       Густо тикали напольные часы, вечные и неизменные, как луна или звёзды. Женя вздохнул. Генрих, не отрываясь от расклада, приподнял светлую бровь, и только.       — Я красивый?       — Красивый.       — Ты меня любишь?       — Очень, — Генрих только теперь соизволил поднять взгляд со смесью нежности и досады, не удержался и улыбнулся. — Да что с тобой сегодня такое?       — Ничего, просто соскучился.       Соскучился. После тех жутких нескольких недель, что пришлось пережить год назад, это состояние стало почти хроническим.       — Хочешь, сходим в театр? — Генрих рассеянно разглядывал карты, потирая подбородок.       Женя, не ответив, соскользнул со стола, устроился на полу, положив голову Генриху на колени. Волос тут же коснулась нежнейшая в целом свете рука. После адски долгого и тяжёлого дня на службе это было именно то, что необходимо.       — Маленький… Ласковый мой, прелесть моя, — Генрих рассеянно перебирал волосы, время от времени отпуская, чтобы переложить карты.       Женя обнял его ноги, другой рукой забрался под пиджак и скользнул по талии. Генрих довольно фыркнул, и Женя уткнулся носом в складки рубашки. От неё пахло домом, теплом, пудрой.       — Если я вдруг умру, ты будешь скучать? Будешь жалеть, что мало времени проводил со мной?       Ерунда. Когда это бывало где-то близко, когда веяло мертвенным холодом, делал всё, чтобы Генрих не узнал. Теперь этого нет. Или почти нет, кто его знает, но слишком невыносимо, чтобы прекратить.       Карты с шелестом упали на стол. Женя ласково провёл по колену и шумно задышал. Генрих вцепился в плечи, сгрёб в охапку и встряхнул, со скрипом отъехал небрежно отодвигаемый стул.       — Что это за разговоры? — Он горячо, сердито и почти серьёзно шептал в ухо и оттеснял к дивану. — Женька, не смей.       Опрокинувшись на спину, Женя взял его мягкую тёплую ладонь и поцеловал, тая в уголках губ довольную улыбку.       Генрих был рядом. Возился с одеждой, всё ещё сердито сопя и бранясь вполголоса, щекотал подбородок белобрысыми прядками когда склонялся, чтобы торопливо поцеловать в шею. Любовь к нему поднималась горячей волной и жгла грудь. Женя тяжело опустил ладонь ему на загривок, слегка сжал, скользнул большим пальцем по коже, по кромке волос. Не сдержался — слишком резко прижал его к себе, ухватив за волосы, поцеловал, весело прищурился в распахнутые светлые глаза и обнял его худые плечи, скомкал рубашку. Генрих был пойман безнадёжно, навсегда.       — Я люблю тебя, — Генрих, забывшись, всё шептал и шептал это на ухо, отчаянно, будто силясь что-то заглушить.       Ворочаясь на диване, Женя наблюдал, как Генрих приводит в порядок одежду, застёгивает пуговицы. Справившись с ними, он встал, нежно коснулся Жениного плеча и вернулся к пасьянсу. Женя вздохнул, протянул руку к вороху платья, стал лениво натягивать рубашку.       Поскрипывал пол под ногами. Тикали часы, за окном синело небо, шелестели карты. Генрих сидел, уютно накинув на плечи бежевую шаль. Походив кругами, Женя подобрался поближе и, смеясь и зеленея глазами, улёгся прямо на разложенный пасьянс.