Ткань бытия

      На свадьбе у Кравецкого было людно и шумно. Из Троицы, что на Грязех, поехали домой, и так тесно набились в просторную семикомнатную квартиру, что кот хозяйский спрятался на буфет, и только зеленел сверху глазищами и топорщил усы. Невеста, воздушная и светлоглазая, была чудо как хороша и выглядела как царица. Между прочим, родом была из Калуги, из хорошей семьи, хоть уж тому три года, как со всем семейством перебралась в Москву. Сам же Мишка в своём новеньком костюме с белоснежным стоячим воротником и в белоснежной же бабочке выглядел растерянным и совсем юным. Шутка ли: из всех приятелей по реальному он оказался первым, кто женился. А ведь все одногодки, и самому, как и ему, двадцать один, почти двадцать два, и до сегодняшнего дня казалось, что это уже вполне прилично. Только вот себя Евгений в подобной роли не представлял совершенно, и всё казалось, должно пройти ещё лет пять, не меньше. Да и остальные, искренне радуясь за молодожёнов, явно пока не желали остепениться сами.       Вместе с другими приятелями выходили на балкон покурить, выводили подышать воздухом жениха, не верящего в происходящее и от волнения сверх всякой меры налегавшего на шампанское. Голова и у самого немного шла кругом.       — Женька, кажется, ты следующий, — вальяжно облокотившись о балюстраду, многозначительно подмигнул Коля, когда стояли с ним вдвоём на балконе.       — С чего бы это? — завеянное сознание соображало туго, и понять подтекст очередной мальцевской шутки с налёту не удалось.       — Вами интересуется одна блондинка, — загадочно протянул Коля и, рискуя сверзиться, перегнулся через перила. — Ну ты что, слепой что ли? Она же скоро дыру прожжёт в твоём мундирчике.       — Это кто? Лидия, что ли? — Евгений понемногу начал припоминать.       Одна из подруг новобрачной как будто бы действительно всё время попадалась на глаза, но никакого значения этому Евгений не придал.       — Ну. Смотри, не проворонь. Станешь семьянином, солидным человеком. Она, кстати, тоже из Калуги.       — Да иди ты, — Евгений фыркнул и мягко пнул сапогом по Колиному ботинку. — Женись сам.       — Я никогда не женюсь, — заявил Коля. — Делать мне больше нечего.       Разговор был прерван завалившимся на балкон Кравецким. Бабочка его чуть съехала набок, тщательно уложенная причёска растрепалась. Кажется, его всё-таки уговорили танцевать матчиш под граммофон. Вернулись в комнату. О разговоре Евгений вскоре забыл, пил водку с чьим-то дядюшкой, играл на гитаре, болтал с приятелями, которых год без малого не видел, и на Лидию если и взглянул, то мельком. Была она действительно блондинкой со старомодными кудряшками и светло-голубыми, чуть навыкате, будто всегда удивлёнными глазами, худющая, как жердь. Взглянул, да и забыл бы, но когда в очередной раз танцевали, она подошла к нему.       — А вы почему никогда не танцуете? — спросила она. — Стесняетесь?       От её вопроса Евгений почувствовал лёгкое раздражение.       — Вовсе я не стесняюсь, а просто не хочу. И не умею.       — А я знаю, где квартирует ваша бригада, — вдруг сказала она безо всякого перехода. — В доме Игнатова на Никитской. Я часто вижу там ваших офицеров, когда прихожу в магазин.       — Нет, там только канцелярия. Наша батарея чуть дальше, на углу Архангельского.       Зачем ей это знать? Евгений слегка рассердился на себя за болтливость. С другой стороны, хоть никакого интереса она не вызвала, быть с ней грубым не хотелось.       — А когда вы собираетесь обратно?       — Завтра днём. Мне дали два дня отпуска.       — Чудесно! Поедемте вместе? Я собиралась ехать утром, но так не хочется одной. Я телеграфирую маменьке.       Евгений замялся. Вспомнилась Колина реплика. Она была совсем, совсем не в его вкусе. Ещё напридумает себе бог знает чего… Впрочем, это всего лишь разговор, всего лишь компания безо всяких обязательств. Хоть и любил одинокие дороги, но теперь был слегка пьян и расслаблен, и согласиться казалось проще, чем думать, а через полчаса об этом и вовсе уже забыл.       На следующий день встретились на вокзале. Всю дорогу Лидия в подробностях рассказывала, как они с маменькой и братом ездили в Пятигорск и как она потеряла там свой зонтик, какое платье ей пошила портниха — вы представьте, совсем не такое, как надо было, а ведь несколько раз объяснили, что рукава должны быть три четверти, а не до локтя, и не прямые, а буфы, пришлось перешивать, — и как она на прошлой неделе подвернула ногу, когда садилась в лодку, и до сих пор слегка хромает. Через полчаса Евгений уже почти ничего не соображал и испытывал сильное желание сойти на ближайшей станции, но вежливо молчал.       — Называйте меня Лиля, меня так близкие зовут. А кстати, почему вы курите? Вы, наверное, хотите казаться серьёзнее?       — Я вообще никаким не хочу казаться.       — Но вы кажетесь серьёзным. А вообще видно, что вы душка. Почему вы стали военным? Родители отправили? Или, вернее всего, у вас была сердечная драма, я угадала?       Евгений пожалел, что не имеет с собой тянучек, чтобы предложить своей спутнице, и только вздохнул.       — У меня не было никакой драмы. Мне было это интересно.       Она промолчала, кажется, оставшись при своём мнении, и через полминуты заговорила уже о другом. Когда вышли наконец в Калуге, голова слегка кружилась. Стараясь, чтобы в глазах не читалось слишком откровенное «помогите», Евгений сдал Лилю на руки встречающей родне, коротко с ними раскланялся и, сославшись на срочные дела, с облегчением с ней простился.       В Калуге жизнь потекла по-прежнему, и короткий отпуск скоро забылся. Было много дел в бригаде, занятий с солдатами, бумажной работы. Не верилось, что всего год прошёл с окончания училища, казалось теперь, что уже много лет здесь, в бригаде, таким всё было привычным, родным и знакомым. А уж Володьку знал вообще всю жизнь. Вечерами иногда выезжали с ним верхом в поля или на реку, бродили по улицам, выпивали в уютном кабаке или до ночи просиживали у кого-нибудь из них на квартире за разговорами, а то и ночевать вповалку оставались друг у друга, и это не надоедало. Впрочем, проводили время и врозь, не испытывая потребности следовать друг за другом неотступно. Всё же у Владимира были и свои интересы, у Евгения — свои.       Как-то, спустя пару недель после возвращения из Москвы, Евгений шёл по Никитской к Гостиным рядам и вдруг наткнулся на Лилю. Она будто этого и ждала, и немедленно принялась спрашивать о делах. Остановились. Евгений что-то расплывчато ответил, всё отчего-то не решаясь соврать, что торопится.       — Куда вы шли? — спросила она между прочим.       — В книжный к Антипину, надо купить чернил.       — Хотите, я составлю вам компанию? Заодно посмотрю ноты. Я никуда не… Ой!       Кружевной платочек, которым она смахивала какую-то соринку с рукава, вдруг выскользнул из её пальцев и упал на мостовую. Евгений обречённо вздохнул и поднял его, вручил владелице и неожиданно для себя ответил:       — Пошли, раз не торопитесь.       Она, конечно, снова утомила своей болтовнёй, но уже не так, как прежде, что-то даже показалось в ней интересным. Распрощались с ней на стрелке. А спустя несколько дней Павлов, встретив Евгения, показал ему конверт.       — Вот, извольте-ка взглянуть. Лежало в моём ящике, а имя ваше. И без штемпеля. Пахнет женскими духами, — он довольно хмыкнул. — Что, тайная поклонница?       — Некоторым образом, — засмеялся Евгений. — Полагаю, что не тайная. Так, знакомая.       — Решили завязать с монашеством?       — Да бросьте, Сергей Николаевич, я просто не влюбчив.       — Простите великодушно. Обидно, да ничего не поделать, — Павлов по-мальчишечьи улыбнулся. — Придётся уступить. Держите.       Письмо скорее раздосадовало, чем заинтриговало. Ясно было, от кого оно. Навязчивых людей Евгений не любил, а подобные знаки внимания уже походили на преследование. Адреса он ей не давал, лишь давно вскользь упомянул, так с чего вдруг? Оставить его без внимания, тем не менее, не смог, распечатал. Внутри оказалось коротенькое послание, в котором Лиля снова называла Евгения «душкой» и приглашала на следующий день зайти к ним в гости. Это никак не входило в планы.       С другой стороны, пришлось невольно задуматься. Ведь и в самом деле был не влюбчив, и за всю свою жизнь влюблялся, наверное всего пару раз, включая юношеское, почти детское увлечение гимназисткой из фон-Дервиз. Может, от природы не дано, что поделать. В своей способности любить в романтическом смысле действительно сильно сомневался, что не мешало, конечно, изредка вступать в какие-то мимолётные отношения, волнующие ум, но не затрагивающие сердце. С Лилей подобного не хотелось, ведь у неё, кажется, всё серьёзно. И, к тому же, категорически не понимал людей, которые согласны быть хоть с кем-нибудь, лишь бы не быть одним. Но вдруг? В конце концов, он был совершенно свободен. Почему не попробовать? Попробовать хотя бы пообщаться чуть ближе, ведь он, зная десятки ненужных мелочей про её жизнь, не знал почти ровным счётом ничего о ней самой. Попробовать не отказываться сразу от этой возможности. В последнюю встречу, как-никак, всё же промелькнула какая-то тень симпатии, а в какой момент — и сам не понял. Вечером написал ей письмо, в котором отказывался прийти, но предлагал пройтись вдвоём.       Встретились у Гостиных рядов, и Лиля потянула в городской сад. Там, прохаживаясь среди гуляющей публики, Евгений пытался понять, что чувствует. Пока что было только любопытство. Раздражения больше не было. И вообще, кто знает, может, не будь её неуместных вопросов в начале знакомства, раздражение к ней вовсе бы не появилось? Да и Лиля, как ни странно, вела себя немного иначе, сдержаннее, уже не оглушала сходу потоком слов. То, что она говорила, показалось даже трогательным. Евгений и сам не мог понять причины столь радикальной смены отношения, а вскоре забыл об этом и думать, и хоть не мог сказать, что влюблён, но не жалел, что позвал её. Бывает ведь, наверное, и так? Лиля, кажется, была рада.       — Расскажите что-нибудь о себе, — попросила она, когда сели с ней на смотровой площадке.       Подобные вопросы всегда заставляли замяться. Что отвечать, было совершенно не ясно, и Евгений предпочёл ограничиться сухими фактами из биографии. Потом подумалось, что это глупо. С другой стороны, делиться с ней чем-то сокровенным пока не хотелось. Рассказал ей зачем-то про канареек, поведал пару забавных случаев. Потом с её позволения закурил. Что-то во всём этом было. В падении солнца на траву, в тёплом ветерке, в голосах гуляющих и в голосе Лили, что тоже рассказывала в ответ какой-то случай, не слишком смешной, но Евгений всё же улыбнулся. В том, что он не один сейчас, не один не в обыденном смысле, но в каком — было пока не ясно. В её присутствии он ощущал некоторую скованность, но причиною этому было, скорее, непонимание собственных чувств, чем сама она. Поднявшись, он подошёл к обрыву, с которого было видно реку. Нет, всё же что-то было. Какое-то небезразличие. Не хотелось из-за собственной неспособности чувствовать ставить на себе крест. А Лиля была позади, сидела за спиной на лавочке, продолжала что-то щебетать. Осознав, что ему это нравится, что-то для себя решив и почувствовав от этого радость, Евгений обернулся и, довольно прищурившись от солнца, поглядел на неё. Хоть и не в его вкусе, но всё-таки она была симпатична. А вкусы — да бог с ними.       После этого стало слегка полегче. Уже не надо было мучительно придумывать, что сказать, слова рождались сами, и даже как-то само собой получалось слегка флиртовать с ней. Она, впрочем, этого будто не замечала, она-то сама ни капли не изменилась и не прекращала без умолку болтать и задавать поток вопросов, на которые вдруг стало легко отшучиваться, а не раздражаться. И всё-таки никакого серьёзного чувства не было, как не было и никаких однозначных знаков с её стороны, а потому Евгений ни словом не обмолвился об этом.       Потом было ещё несколько прогулок, стопка писем и открыток, в основном с её стороны, по которым тоже совершенно ничего нельзя было понять. Она вносила в жизнь приятное разнообразие, и, иногда досадуя на её навязчивость, Евгений всё же чувствовал, что привязался к ней. Нравилось быть если не влюблённым, то по крайней мере овеянным некой романтической дымкой. Странным было лишь то, что при всей навязчивости и постоянном желании видеться или находиться в переписке, при всех личных вопросах и попытках побольше разузнать, она словно в упор не замечала то более, то менее откровенных шагов Евгения к сближению. Это останавливало, и, мало что понимая, Евгений никаких серьёзных действий не предпринимал и ничего не говорил, и, даже гуляя, шёл рядом, не делая попыток взять её под руку после одного раза, которого она будто не заметила. В конце концов это, кажется, было нужно ей, а не ему? Тогда какого чёрта? Она говорила, что с Евгением ей интересно, пару раз намекнула, что ей нравится его внешность, и только. В письмах она выражала явную заинтересованность, при личных же встречах решительно ни на что не реагировала. Комплименты и попытки ухаживания она принимала вежливо-равнодушно, на флирт и кокетство не обращала внимания, на прикосновения — тоже, и даже взглядом не выражала заинтересованности, и чем больше он старался быть интересным в романтическом плане, тем отстранённее она становилась, хоть и не переставала говорить о нарядах и концертах и пересказывать, что она делала вчера, позавчера и на прошлой неделе. Поначалу Евгений думал было, что надо вести себя настойчивее и откровеннее, но это ничего не изменило. Потом думал, что она проверяет серьёзность его намерений — хотя какие там намерения! — и надо наоборот быть сдержаннее. Когда же, плюнув на это дело совсем и утомившись, он отдалялся, вёл себя с прохладцей и переставал отвечать на письма, пытаясь прийти в себя и понять хотя бы чего хочет он сам, — оказывался завален возмущёнными письмами и открытками с вопросами о том, где он и почему не отвечает, и в конце концов сдавался, порвать же эти странные отношения совсем отчего-то не мог и забывал, что вообще-то изначально сам не нуждался в их развитии. От происходящего страшно уставал, но по привычке ни с кем предпочитал не делиться, и выносил это в одиночестве. К счастью, с ней виделся не так уж и часто, а чаще проводил время с людьми хорошо знакомыми и понятными.       Как-то гуляли с ней в очередной раз, по берегу Оки. Настроение было хорошим, и, несмотря на отсутствие реакции, Евгений снова ненавязчиво ухаживал, даже и не в расчёте на реакцию, а так — почему бы и нет? Это было приятно. Да и вообще было приятно, он любил это место у плашкоутного моста, любил этот город, любил вечернее солнце и лето, и даже не будь Лили рядом или вообще в его жизни, всё равно чувствовал бы себя немного влюблённым.       — А кто этот офицер, с которым вы позавчера шли по Садовой? Я видела вас из пролётки и не стала кричать.       — Позавчера? — Евгений, не ожидавший подобного вопроса, растерялся. — Володька что ли? Это мой друг. Тоже подпоручик, из моей батареи.       — Расскажите мне о нём, — попросила Лиля, невинно распахнув глаза и улыбаясь.       В просьбе этой не понравилось решительно всё. Во-первых, с какой стати он будет что-то рассказывать за спиной Владимира? Во-вторых, она вообще какая-то странная и неуловимо неуместная…       — В Константиновском учились вместе, — проговорил Евгений. — Сам он из Тулы, у них там имение. Он один из лучших людей, что я знаю.       — Он такой красивый!       Мелькнула смутная догадка. Возможно, Лиля хотела, чтоб он ревновал её, и таким немудрёным способом дразнила? Вот ещё. При их с Володей отношениях это вдвойне неуместно и глупо. И нужной реакции она от него не дождётся.       — Да, он очень красивый, — ответил Евгений с гордостью, будто в этом была и его заслуга, почти с вызовом. — И очень хороший.       В следующую субботу возвращались с Красильниковым домой, слегка пьяные, не то чтобы слишком, и до слёз, до измождённых остановок посреди дороги смеялись какой-то Володькиной шутке. Был чудный тихий вечер, над дорогой с писком носились ласточки, пахло липовым цветом и где-то в городском саду играл оркестр. На душе было легко и безмятежно, и более ни о чём не вспоминалось. И только свернули на Никитскую, как Евгений увидел знакомый силуэт. Лиля неторопливо шла навстречу с корзинкой. Подошли. Лиля попросила познакомить. Вздохнув, Евгений представил их с Володей друг другу, и на том, как ни странно, и разошлись.       — А кто это? — спросил Володя, когда немного отошли.       — Подруга жены Кравецкого, — пожал плечами Евгений, решив не посвящать Володю во все неприятные перипетии. — Помнишь, я в Москву ездил?       Мишку Владимир помнил, видел один раз, когда тот приезжал с тогда ещё невестой в Калугу по каким-то её делам. Так что ответом он остался удовлетворён и больше об этом не спрашивал, а вернее всего вообще тут же забыл.       С Лилей после этого долго не виделся, хотя регулярно получал письма, всё так же наполненные непонятными знаками внимания, полунамёками и двусмысленностями. Подумывал, что такой перерыв мог пойти и на пользу, позволить разобраться с собой. Пока что понял, что по ней слегка скучает. Она писала постоянно, с неослабевающим энтузиазмом, и казалось, что она заинтересована. Потом она прислала записку с просьбой о немедленной встрече, и Евгений приехал к ней в Ямскую. Там, когда прогуливались тихими улочками, она вдруг заговорила о Володе, и оказалось, что в её потребности поделиться и состояла вся срочность.       — Он мне очень понравился, — говорила она. — Он так мил. Такой же душка, как и вы. Так предупредителен!       — Послушайте, откуда вам знать? — не выдержал Евгений, испытывая какую-то фантасмагорическую гамму чувств и решительно не понимая, зачем она всё это говорит, если не для того, чтобы заставить его ревновать. — Вы виделись всего минуту.       — Мы же и потом виделись с ним! — заявила она, ничтоже сумняшеся. — Я его встретила в саду, и мы разговорились.       — Рад за вас, — проговорил Евгений. — Чего же вы хотите от меня?       — Расскажите мне о нём. В тот раз вы почти ничего не сказали. Что ему нравится? Бывал ли он когда-нибудь влюблён? В кого?       — Не лучше ли это спросить у него самого?       — Такие вещи лучше знать заранее.       Показалось, что у кого-то из них явно не в порядке с головой. Либо весь этот диалог — плод его больного воображения, солнечный удар, либо она действительно сейчас со странной непосредственностью всё это ему выкладывает. Продолжать этот абсурд не было никакого желания.       — Нет, я не буду ничего рассказывать. Я думал, что у вас что-то срочное. С вашего позволения я поеду к себе, у меня сегодня ещё дела.       — Подождите! — Она вынула маленькую записную книжечку и что-то быстро-быстро написала серебряным карандашиком, потом вырвала листочек, сложила и вручила Евгению. — Тогда передайте ему это. Только не читайте! Нет, впрочем, вы и не станете, вы так милы.       В странном ступоре Евгений взял записку, убрал в нагрудный карман. Лиля радостно улыбалась, солнце нещадно палило.       — Надеюсь, вы не будете больше делать меня посредником в ваших делах, — пробормотал Евгений. — Всего хорошего.       Хотел было уйти, но она догнала.       — Постойте! Никаким посредником я вас не делаю. Просто попросила. Вы же его видите каждый день и хорошо знаете, вы сами говорили!       — Да я понял, понял.       Первым делом пошёл искать Володьку. Голова слегка кружилась, и в ней ничего не укладывалось. Она — чёрт с ней, но Красильников… На него это было вовсе не похоже, и никогда он не проворачивал никаких своих дел за его спиной. Нашёл его во дворе, играющим в футбол с другими офицерами. Он как раз стоял на воротах, которыми служили два старых клёна. Евгений решительно подошёл к нему, хлопнул по плечу, отозвал в сторону. В Володиных глазах сквозило радостное нетерпение, он тяжело дышал и мыслями явно был весь в игре.       — Ты чего хотел?       — Тебе послание, — мрачно сказал Евгений, доставая записку. — Что у вас с Лидией происходит?       — С Лидией? — не успев её развернуть, Володя поднял на него удивлённый взгляд. — А что у нас происходит? Да, я как-то встретил её в парке. Кажется, дня четыре назад. А что случилось-то?       — О чём говорили?       — Да так, о ерунде какой-то. Она рассказывала что-то про своего бульдога. Чем кормить, да как у него зубки резались. А мне-то зачем, у меня собак сроду не было, я их не люблю.       — Странно… — проговорил Евгений.       Володя пожал плечами и развернул наконец записку, пробежал глазами и изменился в лице, нервно кашлянул, торопливо сложил её и спрятал в карман.       — Она какая-то странная, — сказал он. — Ты ей доверяешь?       — Не слишком. Я не понимаю, чего она хочет. Она сначала мне написывала, теперь тебе.       — Тебе тоже? И что?       — И ничего.       Развивать с Володей эту тему не хотелось. Казалось, что в столь глупую ситуацию, как он сам, Володя не попадёт и сразу оценит всё здраво. После этого эпизода Евгений был уверен, что Лиля писать прекратит, но не тут-то было. Через несколько дней пришло письмо, в котором она как ни в чём не бывало справлялась о делах. На него он не ответил, но через неделю за ним последовало ещё одно. Лиля спрашивала о причинах молчания и между делом сообщала, что они с Володей «вовсю гуляют» и что он действительно прекрасный человек. Прочитав это, Евгений про себя взвыл, выкурил пяток папирос, походил по комнате и снова пошёл к Володе. Дома его не оказалось. Нашёл его в офицерской библиотеке за наставлением по военной гимнастике. В иные времена искали бы в нём самые дурацкие картинки и говорили бы друг другу: «это ты» к неудовольствию Смирнова, почитывающего здесь же журнальчики, но теперь было не до того. Не хотелось, чтобы кто-либо ещё слышал, потому позвал его домой.       — Ты мне не рассказывал, что между вами с Лидией что-то есть, — закрыв дверь и усадив его на постель, сказал Евгений, не зная, как ещё начать.       — Мы видимся иногда, — невинно сказал Володя. — Гуляем. А что?       — Ничего! Но до этого с ней гулял я.       В голове царил полный раздрай. С одной стороны, было совершенно безразлично, с кем гуляет Лиля, и по большому счёту она была не нужна. С другой — вся эта ситуация выглядела почти оскорбительно, будто нарочно. И потом, это был Володя, а не «кто-то».       — Погоди-ка, — Володя нахмурился. — Ты что, в неё влюблён?       — Нет! — положение было глупее не придумаешь. — Но мы гуляли, и мне казалось, что я нравлюсь ей, и даже сам иногда испытывал симпатию и думал, что что-то может получиться. А теперь она зачем-то настойчиво рассказывает о ваших с ней отношениях. Мне кажется, она издевается.       — Постой. Женя, — Володя закрыл глаза и тёр виски. — Я не думал, что ты с ней. Ты мне не говорил даже. Ты сказал, что она тебе писала, и всё. Я не предполагал, что она тебе интересна.       — Ты мне тоже ничего не говорил! Я бы и не узнал, если б не она.       — Я о твоих сердечных делах вообще мало что знаю.       — Как и я о твоих. Кроме того, что ты полгода таскался на Успенскую.       — Я искал там вдохновение.       — Хорошо, что не нашёл гонорею, — хмыкнул Евгений и слегка смягчился, закурил.       — Послушай. Ты хочешь, чтобы я прекратил с ней отношения? Между нами и так ничего нет. Мы просто гуляем. А, да, ещё я был у них. У неё очень… благообразная семья. Мать-вдова, брат. Хотя она и ведёт себя как-то странно. Как-то слишком… Она мне говорит и особенно пишет слишком многое. Но я почему-то не верю ей до конца. Так не бывает.       — Ничего я не хочу, — буркнул Евгений. — Я её не люблю. Но если б любил, а ты знал об этом, я бы на тебя очень обиделся.       — Женька, ну ты что? Я и подумать не мог, что между вами что-то есть. По твоему лицу этого точно нельзя было сказать.       — Да ну её к дьяволу, — Евгений устало опустился на кровать рядом с Володей и привалился к его плечу. — Она либо дура, либо нарочно пытается меня задеть. Я не собираюсь ссориться с тобой из-за неё. Ты мне гораздо дороже.       — Я могу перестать с ней видеться, если ты хочешь. Но я, кажется, влюблён в неё. По уши. Она такая милая, хоть и странная, — на этих словах лицо Володи приняло мечтательно-нежное выражение, и стало ясно, что дело плохо.       — А я люблю тебя, — вздохнул Евгений. — Нравится она тебе — хрен с тобой. Будь счастлив. Может что и получится. Я этого не представляю, но тебе видней. Но пусть она хотя бы перестанет писать мне. Это в твоих же интересах.       — Это действительно странно, что она тебе пишет, — пробормотал Володя. — Я иногда совершенно её не понимаю.       Хотелось предостеречь его, сказать, чтоб был осторожней. А лучше — вообще держался от неё подальше. Мучило нехорошее предчувствие. Но, — думал Евгений, — не порождено ли это предчувствие всего лишь собственной уязвлённостью? Да он со своими предостережениями будет выглядеть желающим из принципа расстроить их отношения, и не более. Быть собакой на сене не хотелось. Володька, кажется, был действительно влюблён, это было видно по лицу, по слегка рассеянному виду, по нежности в глазах. И действительно не он виноват, что так вышло. Ему, как ни крути, действительно желал счастья, пусть и такого странного, отнимать его не хотел, а потому единственное, что мог теперь — это поступить так, как отлично умел: сделать вид, что не очень-то и задет и что всё хорошо. Хотя какое может быть счастье с человеком, что ведёт себя подобным образом?       — Я не знаю, чем это кончится, — сказал Володя, и Евгений понял, что чуть не задремал, погружённый в свои мысли. — Мне кажется, что я сойду с ума с ней. Но она мне действительно очень нравится. И мне жутко хочется разобраться во всём этом…       — Не надо сходить с ума. Будь осторожен, не увлекайся ею слишком, — всё же посоветовал Евгений.       Подумалось, что если уж ревновать, то его к ней, а не её к нему. Сейчас он, конечно, начнёт подолгу пропадать, и одного его будет уже не выловить, а видеть Лилю больше не хотелось категорически. А потом, пусть не скоро, но придёт день, и он женится, не на ней, так на другой, а может первым женится сам Евгений, но так или иначе — кончится их вольная жизнь, и видеться будут лишь на службе да по праздникам, а там и старость. Странно, но собственные амурные дела подобных мыслей не навевали, что, конечно, было несправедливо. Евгений вздохнул. Как-то глупо всё сплелось именно в этот раз. Прежние Володины похождения не задевали ничуть, а теперь отчего-то ощутимой и страшной показалась возможность его потерять. Не нравилось, что он именно с ней, а она именно с ним. Но и тут Евгений не чувствовал за собой права встревать. Володя задумчиво смотрел в окно. Казалось, он над чем-то размышляет.       — Мне она нравится, а тебе — нет, — сказал он наконец. — Мне сложно от неё отказаться. И мне кажется, она всё-таки влюблена в меня.       — Ты прав, она мне не нравится. Делай, как тебе подсказывает сердце, — ответил Евгений, прочитав в его глазах вопрос. — Тут я тебе не советчик.       Володя действительно потерял голову. Целыми днями он носился, как на крыльях, посылал денщика с цветами, и в глазах его светились радость и воодушевление. Как Евгений и предполагал, почти каждый вечер он теперь уходил, правда, всегда возвращался до полуночи: было слышно, как хлопает дверь напротив, но об их прогулках вдвоём оставалось только вспоминать. На выходных его тоже было не застать. Виделись на службе, и тут всё было как раньше, но Евгений стал замечать, что общество Красильникова неизменно напоминает ему о пережитом неприятном моменте и ассоциируется с Лилей, а потому слегка тяготит, хоть Володя был в этом не виноват и сам вёл себя как и прежде.       Но продолжалось всё это не слишком долго. Потом что-то в его лице неуловимо изменилось, Володя помрачнел, осунулся и ходил, погружённый в свои мысли. Евгений подозревал, что что-то неладно, но с расспросами не лез, и через пару дней Володя заговорил об этом сам.       — Я больше так не могу, — сказал он вдруг, когда курили с ним в свободную минуту во дворе: в помещении было столь душно, что не то что курить, а и просто находиться там было невозможно. — Мне кажется, я действительно сойду с ума.       — А что такое?       — Она решительно каждое моё слово трактует неправильно. Обидчива до невозможности, мы постоянно с ней ругаемся. Но главное — это её родня, — Володю даже передёрнуло при этих словах. — Я каждые выходные должен наносить им визит. А они хотят меня женить. Маменька ей даже целоваться со мной запрещает, пока мы не обвенчаемся. Что, впрочем, ей не мешает.       — Так женись, — пожал плечами Евгений. — Ты же ещё недавно был от неё в восторге.       — Ты знаешь, они уже ведут себя так, будто я на ней женился, — грустно усмехнулся Володя.       Для него подобные рассказы о собственных личных делах были несвойственны, и Евгений понял, что происходит действительно что-то нехорошее. Говорить и вспоминать о Лиле мучительно не хотелось, но если дело касалось Володьки, на это можно было и наплевать. Евгений выбросил папиросу и приобнял его за плечо, внимательно посмотрел ему в глаза.       — Как это — «как будто ты женился»?       — Воспитывают, — коротко и печально ответил Володя. — Говорят, что я должен делать и чего не должен. Хотя, ты же знаешь, я веду себя совершенно прилично, но они себя так держат, будто я какой-то развратник. Даже курить запрещают. И пить тоже. А уж карты вообще от лукавого. Меня это, конечно, совсем не устраивает. Поэтому мы с ней и скандалим, а она и слушать меня не хочет.       — Ну, тогда и расстанься с ней.       — Не могу, — тихо сказал Володя. — Я люблю её.       Он хотел добавить что-то ещё, но тут дверь открылась и на улицу вышел Смирнов, закурил и встал неподалёку. Владимир замолчал, а потом заговорил уже о том, что хочет в ближайшие выходные съездить одним днём к своим, в Тулу.       Хотелось помочь ему, но как тут поможешь? В глубине души Евгений хотел спрятать его и больше к ней не пускать, но как это будет выглядеть? Как глупая ревность неудачливого соперника, и только. Ещё раз советовать расстаться Евгений не стал. Мог только выслушать, что и сделал, а решать всё равно Володе. Раз выговорившись, Красильников больше к этой теме не возвращался, но сам менялся на глазах, стал раздражительным и задумчивым и почти ни с кем не разговаривал. Вечерами он по-прежнему где-то пропадал.       Как-то уже в августе Евгений снова встретил Лилю. Давно уже не получал от неё писем и тем более не писал сам и полагал, что сдержанного приветствия будет более, чем достаточно, но она как будто искренне обрадовалась, увидев его. Евгений оказался обескуражен её вопросами, и даже не мог сообразить, как реагировать.       — Как ваши дела? Говорят, у вас недавно были именины. Вы не спаиваете моего мужа? — спросила вдруг она как бы в шутку.       — Какого мужа? — прищурился Евгений.       — Володю, конечно.       — Он сам-то знает, что он уже ваш муж? — холодно спросил Евгений.       — Ах, ну бросьте, я же шучу, — она засмеялась. — Конечно, он знает. Хотя у нас сейчас сложное время. Он очень нервирует меня, такой упрямый. Он такой дурачок! Все мужчины такие. Но, вообразите, я влюбилась в него, и ничего не поделаешь.       — Вы не должны мне всё это рассказывать.       — Почему? — Лиля взглянула на Евгения с искренним удивлением. — Я просто делюсь.       — Потому что это странно и некрасиво по отношению к нему и ко мне. Честь имею, — Евгений холодно кивнул и прошёл мимо, больше не взглянув на неё.       Евгений совсем не жалел, что у него с Лилей ничего не сложилось, и, может быть, даже был рад этому. Но всё это было в высшей степени неприятно. Вот например Володю, кажется, уже потерял. По пальцам одной руки можно было пересчитать, когда проводили с ним время так, не по службе. Даже когда он был свободен, теперь он почти всё время пребывал в печали и ничего не хотел. Компанию себе Евгений, конечно, находил, да и без компании не скучал, но гнетущее чувство одиночества не оставляло теперь почти не на минуту. Будь эта Володина болезненная влюблённость в кого-то другого, а не в Лилю, его, пожалуй, не было бы, как не бывало раньше. Было жаль и самого Володю, который переживал и заедал себя, но помочь ему оказалось сложно, отвлечь не получалось.       А кончилось всё внезапно. Как-то в конце сентября, поздно вечером, Володя зашёл, чего не делал уже очень давно.       — Мы расстались с Лилей, — сказал он, упав в кресло, и пригладил волосы.       В глазах его нельзя было прочесть вообще ничего. Казалось, он погружён глубоко в себя и не замечает, что творится снаружи. Евгений подумал, что надо бы сообразить чайку или чего-то покрепче, но решил заняться этим попозже. Он подошёл и сел рядом.       — Почему вы расстались?       — Я не выдержал. Так и сказал, что больше не могу, — он весь как-то потускнел и сник, утратил свой внутренний свет, и даже в позе его чувствовался надлом. — Я не вернусь к ней.       — А что случилось?       — Да всё то же.       — Сейчас выпьем чаю и сходим пройтись к реке, поговорим. Тебе станет легче, — решил Евгений и пошёл искать денщика, но, вернувшись через пару минут, застал Володю спящим прямо в кресле.       Будить его не решился. Сел на подлокотник, осторожно погладил его по шёлковым волосам. Его было очень жаль, и при всём отрицательном отношении к Лиле язык не поворачивался сказать, что всё к лучшему.       Володя так и проспал всю ночь в кресле, а утром выпил чаю и уже не хотел ни о чём рассказывать, но был по-прежнему погружён в себя и тих. После службы он тоже отказался куда-либо идти. Так и пошла жизнь. Днём он заваливал себя работой, вечером уходил к себе или в библиотеку, в выходные же спал сутками напролёт, и вытащить его куда-то не представлялось возможным. Пару раз говорили с ним, но это ничего не изменило. Глядя на него, Евгений напрочь забыл о собственных неприятностях, теперь они были уже совсем далёкими. Заботился о нём, как мог, утешал, но время от времени опускались руки, и собственные усилия казались каплей в море. Гулял теперь один и всё думал о том, как какая-то, на первый взгляд, ерунда может изменить всю жизнь. Не встреть он её тогда — и Володька бы теперь не переживал, и всё было бы как раньше, и сам бы оказался избавлен от неприятного эпизода. А теперь всё потеряно: и их безмятежная жизнь, и радость, и желание, по крайней мере в ближайшее время, иметь дело с кем-то ещё.       Володя болел месяц. Целую вечность, так долго, что уже совсем забылось, как это — когда всё хорошо. Евгений уже успел привыкнуть быть один, и кроме печали тоже почти ничего не чувствовал. Общие приятели пытались обоих как-то расшевелить, но раз за разом терпели неудачу.       Как-то уже слякотной и серой осенью зашёл к Володе проведать его. Заходя, уже почти ни на что не надеялся. Была суббота, Володя ещё не выходил, и, наверное, снова собирался пролежать дома весь день. Так его Евгений и застал, возлежащим на диване с закрытыми глазами. Рядом, на столе, лежали перевёрнутая тетрадь, в которую он обычно записывал стихи, и несколько номеров журнала «Автомобиль», стоял стакан с недопитым чаем и валялись вперемешку карты, как будто он хватался за всё сразу, пытаясь отвлечься, и всё бросал. Показалось, что Володя спит, но денщик, впустивший Евгения, об этом не предупредил. Он тоже уже ко всему привык. Но стоило Евгению подойти, и Владимир открыл ясные, совершенно не сонные глаза.       — Как хорошо, что ты зашёл, — сказал он и впервые за долгое время слегка улыбнулся. — Поехали в поля?