Ткань бытия

      — Будь моя воля, я бы делал кроки и всё, — обронил Женя, орудуя карандашом. — Вполне достаточно, по-моему. На войне не будет времени на всю эту возню.       — Ты нормально кроки не сможешь сделать, пока с кипрегелем и мензулой снимать не научишься, — занудно пробасил Лисовский.       Он свой план уже закончил и теперь пришёл за компанию, лежать в тенёчке под яблоней. Майское вечереющее солнце мягко обволакивало, жгло совсем по-летнему. Желтели одуванчики.       — Что ж, справедливо. Дай посмотреть, что у тебя.       План Лисовского был сделан педантично и аккуратно, измерения выглядели верными.       — А Володька где?       — Перерыв у него. На амурные дела.       — У этой что ли? Глафиры?       — У неё.       — А ты чего ж?       — А я не хочу.       — Странный ты человек. Тебя туда только пусти, а тем более с гитарой — нарасхват будешь.       — Гитару тебе одолжить?       — Не.       Сладко пахло молодой травой, и даже немного — сеном. Работать не было никакой мочи. Наскоро закончив свой план и оставшись им в целом довольным, оставив на вечер лишь окончательную правку, Женя с облегчением упал рядом с Лисовским, подложив под голову руки. Небо дрожало от горячего воздуха. Не успела ещё рука отойти от беспрестанного выведения линий, как словно из-под земли появился местный житель, знакомый уже парень лет семнадцати. В заплечном мешке — коньяк и всяческая снедь.       — Не желают ли господа юнкера?       Женя мельком оглянулся — нет ли на горизонте проверяющего. Не видать.       — Можно…       На жаре от коньяка сразу поплыла голова. В ногах разлилась приятная слабость. Будто притянутые коньяком, вскоре послышались знакомые шаги по траве. Довольная Володькина физиономия лоснилась от жары, глаза хитро сияли. В руках он нёс бутылку молока. Подойдя, он плеснул себе в кружку коньяку, смаху опрокинул, закрыл нос рукавом.       — Остальное вечером. А то развезёт.       — Я тоже больше пока не буду, — сказал Женя. — Вечером к озеру можно пойти. Ты как сходил-то?       — Прекрасно! Великолепно! — театрально заявил Красильников и подошёл к своей сиротливо стоящей мензуле, потёр затылок. — Мда. Мне, кстати, молочка дали. Тебя, Алексеев, это особенно касается. Но и вас, пан Лисовский, ежели хотите.       Что-то напевая себе под нос, он принялся дочерчивать план, время от времени припадая к кипрегелю. Женя снова подложил руки под голову и закрыл глаза. Говорить не хотелось.       — Пышек хочется, — изрёк Володя через некоторое время.       — Я тебе котлету отдал, — сказал Женя.       — Что котлета, — вздохнул Володя. — Пышки — это для души. У нас дома знаете как делали? На розовой воде. А потом внутрь заварной крем. И сверху варенье крыжовниковое, только совсем немного.       — А у нас — с ягодами, — сказал Лисовский, наливая молоко в кружку. — Или с вареньем внутри.       — Такие тоже знаю… У нас сейчас каприфоль зацветает. А тут, на севере, ещё сирень с яблонями не отцвели…       — Да брось. Днём пекло, как в Сахаре. Я бы сейчас хотел миндальное пирожное.       — А я — борща, — сказал Женя. — И огурцов малосольных.       — Ты как всегда, — прыснул Лисовский. — Мы, понимаешь ли, о высоком, а ты…       — У тебя молоко на губах ещё не обсохло, чтобы меня судить, — заметил Женя. — Я тоже о высоком. И котлету свою я пожертвовал вот этому господину в белом.       — Ты её не хотел, сам сказал, — откликнулся от плана Володя. — Иначе я бы не взял.       — Не хотел. Кто ж знал, что вас в такую степь понесёт.       — Чего же ты у Макара ничего не купил? — спросил Лисовский.       — Да ну, — Женя нашарил в кармане пачку папирос и закурил. — У него там только шоколад, тянучки и пастила.       — Пойдём к дачникам? — предложил Лисовский.       — Мне всегда ужасно неловко, когда они начинают кормить. Как котят подобранных. Хотя, может быть, и приятно. Когда дамы не слишком уж явно выражают заинтересованность. Лучше потом в чайную сходим, — сонно проговорил Женя, глядя на тлеющий кончик папиросы, и крикнул Володе: — Заканчиваешь, что ли?       — Ещё буквально десять минут.       Показалось, задремал, пока он дочерчивал план. Одуряюще пахли сено, трава, одуванчики, и всё плыло, плыло, дрожало. Потом рядом упало что-то тяжёлое, вырвало из сна.       — Всё, — Володька наливал себе в кружку коньяку. — Кончено.       — Не налегай, ты же на вечер хотел оставить, — сказал Лисовский. — И вдруг кто из офицеров пронюхает.       — Залезу в чей-нибудь огород, съем полфунта луку, авось не пронюхает.       — Мне с тобой ещё спать на соседней койке, — фыркнул Женя.       — Ну тогда тебя вперёд пущу, отвлекать.       — Почему меня?       — У тебя лицо положительное, ответственное. Сразу видно — не пил.       Под вечер потащились на озеро, оставив доделывание планов на потом. Вся гладь его пестрела бесшумными лодочками, белели юнкерские гимнастические рубахи. Медленно поднималась из низин сырость, где-то в кустах переговаривались вечерние птицы. Пахло горькой прибрежной травой. Кроме Володьки и Лисовского были ещё Колокольников, Тимофеев, Поцелуев и Кюстер. Хотели было тоже взять лодку, да раздумали и сидели на пристани. Красильников снял сапоги, закатал шаровары с кальсонами и расхаживал по мелководью между жёлтых кувшинок. Одну из них он сорвал и заложил себе за ухо. Лисовский и Поцелуев с Тимофеевым дымили папиросами. Кюстер допивал коньяк. Женя, задумавшись, обнял колени и глядел на воду. Над противоположным берегом клубился дымок от проходящего поезда.       — Женюха, давай сюда! — позвал Володька. — Вода тёплая, приятно. Особенно после сапог.       — А может, вообще искупаться? — задумчиво сказал Лисовский.       — Кальсоны неохота мочить.       — А ты без них.       — Да иди ты, — фыркнул Женя, стаскивая сапоги. — Сам купайся.       Вода приятно обняла уставшие на жаре ноги. Песок слегка затягивал. Красильников сорвал ещё одну кувшинку и протянул Жене.       — Кавалер! — загоготал Тимофеев.       — А я и правда искупаюсь, пожалуй, — Лисовский скидывал рубаху и шаровары на песок.       — В мокром обратно пойдёшь?       — Да сниму и всё.       Разоблачившись, он с разбегу вверзился в воду, как морж, поднял облако брызг и тут же саженками пошёл от берега. С ближайшей лодки, — кажется, павловцы, — его заметили, приветственно замахали. Забавно было наблюдать, как Лисовский, подплыв к ним, уцепился за борт и с каждым здоровался за руку. Оставшиеся на берегу расстелили на песке его рубаху, сели вкруг и тасовали карты.       С кувшинки, которую, как и Володька, сунул за ухо, по загривку струилась вода. Налетевший ветерок полоскал на спине рубаху, и Женя, чтобы не мешать ему, расстегнул пояс, зашвырнул на берег. Вспомнилось вдруг, как всего год назад так же, совсем в другой компании, ходили на Учу, прыгали там в воду, жгли костры, ловили карасей и пескариков. Пара тогдашних знакомых, Кирюшка и Женька-бомбист, прислали ещё осенью по письму, в которых справлялись о делах, но в целом всё это осталось совсем в другой жизни, как бывало и прежде, когда расставались на целый год до следующего лета. Вспомнилась и Танька с чуть раскосыми глазами и вечным запахом ландышевых духов, как бродили с ней вместе в роще, как тискали друг друга под ивами на берегу, как… Ностальгии, на удивление не было, и теперь ничего подобного не хотелось. На романы с дачницами не тянуло. Хотя, впрочем… Если бы он всё же закрутился, скажем, с той Марьей Андревной из дома с резными наличниками, что вечно стремится его, Женю, к себе зазвать, напоить чаем и заболтать, пожалуй, сопротивляться не стал бы. Но специально предпринимать для этого какие-то шаги — нет. Вообще жизнь теперь была совсем другой, не такой, как год назад, будто пропасть разделяла. О той, оставленной, даже и не вспоминалось уже давно. Женя опустил в воду кончики пальцев, поболтал.       — О чём думаешь? — у Володьки от ветра на лоб смешно упала прядь.       — О жизни. Ты домой не хочешь?       Красильников ехидно засмеялся неизвестно чему. Потом отошёл, прищурился на солнечные блики.       — Не знаю. Вообще-то хочу, но не трагично. А ты?       — Не очень, как ни странно. Да и до отпуска не так долго.       — Поехали завтра на лодке? — спросил Володя.       — Я завтра дневальный.       — А, точно, — Володя пошевелил ногой в воде, распугивая мелких рыбёшек. — Хорошо, что съёмки заканчиваются. Мне до смерти надоели эти планы. Снятся уже, ей-богу. Я не топограф, я пострелять хочу, верхом поездить.       — Да уж, хвост надоел.       — Какой хвост?       — Козерожий.       Володя прыснул со смеху.       — Ты план сегодня доделывать будешь? — спросил он, отсмеявшись.       — Булыгина попрошу, за папиросы. Сил нет больше. Да и осталось всего ничего.       — Тоже, пожалуй, к нему обращусь.       Солнце уже почти укатилось за пригорок. С озера послышался плеск. Возвращался Лисовский.       В лагерь вернулись в ранних сумерках, разыскали Булыгина, умевшего, на своё несчастье, а может и наоборот, неплохо рисовать, и сплавили ему свои планы. После этого Володька с загадочным видом тут же отозвал Женю в сторону и по пропахшей сиренью аллее увлёк в рощу, раскинувшуюся поблизости.       — Ты чего хотел? — Женя привалился к берёзе и чиркал спичкой.       — Держи, — Володя вытащил из кармана какой-то непонятный, блеснувший в сумерках предмет и протянул Жене.       — Что это?       Предмет оказался медным стреляным ведущим пояском, точнее, его фрагментом, слегка сплющенным в овальный разомкнутый обруч.       — Что это? — снова спросил Женя. — Откуда?       — Сделал, — тут Володя задрал рукав рубахи, и Женя увидел точно такой же поясок у него на руке. — Тебе и себе. Потом можно будет гравировку сделать. Смотри только, чтоб никто не засёк, а то ещё выговор влепят, — озорно добавил он.       — Ты где поясок взял?       — На поле нашёл, — пожал плечами Володька. — Как раз на два хватило.       — Придумал же, — фыркнул Женя, надевая поясок на руку. — Спасибо.       Браслет оказался как раз. Рукав рубахи закрывал его, и можно было надеяться, что никто не заметит.