Ткань бытия

      Я всегда просыпаюсь раньше. Иногда — у него на груди, иногда — под боком, обнимая его, иногда — просто рядом. А когда-то он сам приваливается ко мне, обвивает руками и мирно дышит мне в плечо, и тогда я боюсь шевельнуться, чтобы не потревожить его. Сегодня он лежит на боку, томно изогнувшись и зарывшись носом в край моей подушки. Я долго смотрю, как он спит, как мерно поднимается грудь, как сладкая улыбка чуть трогает его мягкие аккуратные губы. В такие моменты я почему-то особенно отчётливо, всем существом чувствую, насколько он весь — мой. Такой мягкий, сонный и доверчивый, всем своим обликом говорящий: «я твой, и мне спокойно и хорошо с тобой рядом», и можно делать с ним всё, что угодно, но пока выходит только любоваться. Милый, любимый. Утреннее солнце играет в его волосах, и, не удержавшись, я всё же провожу по ним рукой, а там уж она сама скользит дальше, по его плечу и тёплой, родной спине, по мягкому бочку. Он спит в рубашке, и под тонкой тканью его горячая кожа ощущается особенно волнующе. Я спускаюсь рукой ещё ниже, к бедру, и чувствую, что возбуждаюсь. Изнемогая, я минут пять сквозь кальсоны глажу его пониже поясницы, и сам себя мучаю этими невесомыми прикосновениями. Наконец я понимаю, что умру, если не предприму что-то немедленно, и осторожно перебираюсь через него, ложусь сзади. Женя ворочается и что-то бормочет во сне, тоже хочет повернуться, но я удерживаю его и тянусь рукой к его пуговицам. Что за дурная привычка — спать в одежде! Впрочем, я и сам в ней, но со своей справиться проще. Второй рукой я продолжаю гладить Женю, и он сладко и невнятно стонет во сне, от чего у меня темнеет в глазах и сбивается дыхание. Пузырёк с маслом стоит за изголовьем, на столике, и я с трудом, но дотягиваюсь, не разбудив виновника своих страданий. Я удерживаю Женю под грудь и стараюсь быть осторожнее, но он что-то скулит во сне, дёргается, пытаясь отползти, и просыпается.       — Генрих, ты совсем охренел? — без злости интересуется он, оценив обстановку, и хочет отстраниться, но я моментально накрываю его, прижимая к перине, быстро целую в шею и продолжаю.       Женя начинает шипеть и дёргаться, но уже не ругается на меня, а спиной подаётся назад и вжимается мне в грудь, запрокидывает голову мне на плечо, и я схожу с ума, представляя, что он чувствует. Я нарочно медлю, мучая и себя, и его, я плыву и почти ложусь ему на спину, и он дышит тяжело и шумно, а его дрожь передаётся мне.       — Дай я перевернусь, — просит он, когда я заканчиваю, я на секунду отпускаю его, и он немедленно перекатывается на спину и хватает меня, роняет на себя, вплетает руку мне в волосы. — Что ты за наглое создание, Генрих? Ты ведь даже не спросил, хочу ли я.       — А ты не хочешь? — шепчу я в притворном удивлении, не думая ослаблять объятий, но он не отвечает, а только целует меня и скользит щекой по моей щеке.       Я люблю его до дрожи, до слёз. Он обхватывает меня ногами и, прикрыв глаза и прихватив меня за загривок, всё целует и целует мои губы, нежно, как телёнок. Он горячий и мягкий со сна, и, не разбуди я его, он спал бы ещё часа четыре, и теперь все движения его ленивы и неторопливы. Я кончиками пальцев глажу его под подбородком, и он довольно вздыхает, слегка подаётся навстречу моей руке.       Поначалу я никогда не позволяю себе быть резким, я нетороплив и осторожен, но он всё равно болезненно скулит, сжимается и вцепляется в меня мёртвой хваткой.       — Тише, маленький, всё хорошо, — шепчу я, хотя сам в этот момент мало что соображаю, захваченный его божественным телом, и кроме него ничего не чувствую.       Женя тяжело и горячо дышит мне в шею, продолжает шипеть и скулить сквозь зубы, а потом ищет мои губы, чтобы поцеловать. От него пахнет молоком и бриолином.       — Офицер, вы ведь не кавалерист, а я не лошадь, — с трудом говорю я и чуть хлопаю его по ноге. — Зачем вам такой шлюс? Вы меня раздавите.       Он наконец расслабляется и откидывается на подушку, беззвучно и замученно смеётся, но руку из моих волос не убирает и держит меня почти за шкирку, как нашкодившего котёнка.       — А вы, Генрих Карлович, хирург, а не прозектор, — морщась, парирует он. — Будьте же осторожнее, я пока ещё живой.       — Я и так осторожен, милый, — я целую его в висок и стараюсь быть ещё ласковее, и, кажется, получается — стальная хватка на моём плече ослабевает, и Женя обнимает меня уже намного нежнее, гладит по голове.       Мне удаётся наконец околдовать его. Я и сам проваливаюсь в блаженное безвременье, рассматривая его профиль и слушая его сбивчивое, трогательное, как у зверька, дыхание. На его виске поблёскивает проседь, и отчего-то она вызывает у меня особенную нежность. Я наклоняюсь и снова целую её, прихватываю короткие пряди губами, и Женя поворачивается ко мне. Меня всегда в такие моменты гипнотизирует его взгляд, чуть затуманенные глаза его, горящие где-то далеко-далеко, как звёзды. В конце концов я всё-таки срываюсь, но Женя уже не имеет ничего против, только хватает меня за шею плотнее и выгибается мне навстречу, что-то сладко мурлыкая. Не удержавшись, я падаю на него совсем, как в пьяный и мягкий омут, отвожу с его плеча рубашку и целую, целую до головокружения, и оказываюсь накрепко обвит его руками. Я влюблён в его грубость, которую он естественно и легко мешает с нежностью. Никто ещё не хватал меня так яростно и крепко, и в то же время так бережно, никто так не дёргал за волосы, не кусал так обезоруживающе-доверчиво, не бранил так влюблённо и ласково. Он держит меня так крепко, что даже захоти я отстраниться — не смог бы. У него сильные руки, но он никогда не делает мне по-настоящему больно. Ни с кем я ещё не чувствовал себя настолько нужным и любимым, и каждый раз это поражает меня, будто в первый. Ничего кроме него не остаётся, даже свой голос я слышу точно со стороны.       На шее у меня тяжело лежит горячая Женькина рука. По простыням плавно колышется пятно солнечного света, изрезанное цветочками от трепещущей на ветру занавески, краешком задевает его лицо, а Женя то отворачивается от меня и мечется по подушке, то целует меня и жмурится, то, изгибаясь навстречу, открывает передо мной свою чудесную белую шею, и тут уж меня не надо ни о чём просить. Кожа его тонкая и чуть солёная, под ней яростно и отчаянно бьётся пульс. От впадинки между ключиц я веду языком вверх, под ухо, и Женя переходит уже на совсем умопомрачительно-бархатные ноты и слегка впивается мне в спину. Он обычно ведёт себя тихо, и это его негромкое воркование мне на ухо — это лучшее, что мне доводилось когда-либо слышать.       Я чувствую, что на меня накатывает, и мне хочется хоть на секунду удержать это мгновение и запомнить его таким: Женю, разметавшегося на простынях, и это неподражаемое выражение его лица с чуть нахмуренными бровями и приоткрытыми, будто в немом сладком стоне, губами, и это смертельное и восхитительное ощущение себя на грани. Но я, как и всегда, не успеваю, и меня накрывает и смывает штормовой волной, а после выбрасывает на берег рядом с Женькой, и я, опустившись к нему на грудь, ещё несколько раз целую его, а потом ложусь рядом, перекатывая по телу горячую истому и собирая осколки мыслей.       Женя немедленно переворачивается и наваливается на меня сверху, и на фоне серого потолка возникает его милое лицо.       — Ну и зачем ты меня разбудил? — строго спрашивает он, пьяно блестя зелёными глазами и всё ещё тяжело дыша, и, не дожидаясь ответа, хватает меня за бока и зарывается мне в шею, кусает и целует, и тискает меня, как игрушечного. — До чего же ты красивый… Мой маленький нахальный немчик.       Я мягко ласкаю его рукой, пока он глухо сопит мне в плечо и когтит мои бока. Мне всегда немного жаль, что мы не можем одновременно, и нет-нет да и закрадывается опасение, что ему вовсе не нравится и он терпит лишь ради меня.       — Послушай, Женя… — неуверенно начинаю я.       — Мне всё нравится, — смеётся он, не поднимая головы. — Мне нравится быть с тобой, мне нравится всё, что ты делаешь. Я люблю тебя. Мне очень приятно. Какой же ты глупенький… Не смей останавливаться.       В следующую секунду все мои опасения кажутся несусветной чушью и мне самому, я тяжело треплю его по волосам, хлопаю по спине и тоже смеюсь, а он вжимается в меня и глухо стонет, потом фыркает, будто хочет чихнуть, и сразу тяжелеет и обмякает на мне, а потом отворачивается. Он всегда, пусть ненадолго, но отворачивается, и я обхватываю его со спины и чувствую, как он касается моей руки губами. Я опасаюсь, что он снова заснёт.       — Жень, а Жень, — я подбираюсь к нему поближе и вкрадчиво, будто какую-нибудь скабрёзную чепуху, шепчу ему в ухо: — Хочешь, я испеку оладушки?       Он оборачивается и некоторое время хитро смотрит на меня уморительно сонными глазами.       — С другой стороны, ты, конечно, можешь будить меня, раз уж так надо, — задумчиво произносит он после паузы и не выдерживает, смеётся, снова хватает меня за талию и тянет к себе. — Я пойду с тобой, поставлю самовар.       Прежде, чем накинуть халат, я смотрю на него и не могу оторваться. Солнечный зайчик теперь падает аккурат на его лицо, и его глаза похожи на зелёную воду в толще реки, которую пронзает солнечный луч. Вопреки свету, зрачки у него расширенные, пьяные и совершенно влюблённые.