Ткань бытия

      Небо было того особого, чуть вылинявшего светлого оттенка, что бывает в ясные летние дни сразу после заката. В зарослях травы под окнами стрекотали кузнечики. На соседском участке уже полчаса крутили «Рио-Риту», пахло самоварным дымом. Генриха всё не было.       Со станции донёсся гудок электрички, поплыл над верхушками сосен. Подумалось, что уж на этой он точно должен приехать. Сидя на крыльце увитой виноградом террасы, привалившись к тёплой рассохшейся балясине, Женя скучал и прикидывал в уме, сколько ещё ждать. Сейчас Генрих, должно быть, выходит из вагона. Ещё минуту будет идти по платформе, если сразу не сел в нужный вагон. Возможно, зайдёт в магазин. Ещё минут десять. Потом ещё минут пятнадцать будет идти по Тургеневской. Хотелось, чтобы в магазин он не заходил.       Уехал он часа в четыре, обещал обернуться быстро, и вот уже восемь часов, а его нет. Полтора часа на дорогу, ладно… Ждать его на даче, случись ему изредка уехать в Москву по какой-либо надобности, было совсем не то, что в Москве. Там без него спокойно мог находиться дома сколь угодно долго. Здесь же уже через полчаса становилось до того одиноко, до того захлёстывало чувство оставленности и пустоты, что хоть садись на следующий поезд и езжай за ним. Заниматься ничем не мог, только сидел и ждал. Расплата за все тревожные вечера и бессонные ночи, что Генрих проводил когда-то, ожидая его со службы, не иначе. Теперь целыми днями были вместе. Только изредка Генрих ездил в Москву на весь день, чтобы принять пациентов, иногда же принимал их прямо здесь. Женя чаще всего ездил с ним, но сегодня Генрих, склонный к романтике и таинственности, наотрез отказался ехать вместе. Приходилось ждать.       Пала роса. Темнело. Уже не различить было цвета флоксов и золотых шаров, высаженных у стены. Между штакетин было видно, как у соседей в окнах зажёгся свет. Слышались разговоры и звон чашек. От этой близости чужой жизни и чужого тепла собственный сад казался особенно тёмным и пустынным без Генриха. Света Женя не зажигал — вставать было лень.       В сумерках скрипнула калитка, и сердце радостно зашлось. Знакомый светлый силуэт неторопливо двигался по дорожке, задевая в темноте ветки вишен и яблонь. От нежности к нему болело в груди.       — Женька. Ты чего свет не зажёг? — лицо его было видно плохо, но Женя знал, что Генрих щурится, только теперь разглядев его на крыльце.       — Не хотел без тебя.       — Бог ты мой… — Генрих, вздыхая, подошёл поближе, поднялся по ступеням, походя ласково коснулся волос. — Ну, пойдём.       С его приходом ожили дом и сад, наполнились уютом, светом, теплом. Не осталось места тоске и одиночеству, их прогнали мягко вспыхнувший оранжевый свет на террасе, шаги Генриха и его привычная болтовня, прикосновения рук. Из чужого, бесприютного и немного таинственного пространство вмиг сделалось знакомым и понятным, но тайна не ушла, только стала теперь другой.       — Где был-то? — спрашивал Женя, пока Генрих доставал из сумки бутылку вина и какие-то свёртки.       — Секрет. Потом скажу.       — Придумал что-то…       Привычки дарить что-нибудь эдакое Генрих не оставлял даже во время войны, что уж говорить о теперешнем. Не сказать, что Женя в чём-то особенно нуждался, и дарить всегда любил больше сам, но подарки Генриха были неизменно приятны, и в первую очередь потому, что они были от него. И впечатления, с ними связанные. Генрих никогда не дарил ничего «просто так», всё было со смыслом, хранило часть его души и становилось почти реликвией, будь то серебряные запонки или нарисованная им специально для Жени картина, кружевные сорочка и панталоны, на которые Женя долго фыркал, втайне любуясь, или новые хромовые сапоги, дорогие духи или огромная охапка полевых цветов, которую Генрих после дежурства притащил откуда-то в сорок втором вместе с авоськой картошки.       Теперь цветы тоже стояли, набранные им ещё днём разноцветные георгины.       Когда рядом был Генрих, ни о чём не хотелось думать. Даже вина почти не хотелось, но чокнулся с Генрихом, выпил. Потом Генрих обнял за голову и, не целуя, гладил по лицу, чесал за ухом, как кота, тихо что-то ворковал. Прикрыв глаза, Женя повис у него в руках и касался губами его горячих сухих пальцев.       Около одиннадцати Генрих зазвал на улицу. Звёзд на небе было столько, что при взгляде вверх кружилась голова. Погасили свет, сели на крыльцо. Прижимаясь тёплым боком, Генрих всё ждал, когда упадёт звезда. Сорвавшись с непредугадываемой точки, такая звезда плыла бесшумно, стремительно и тяжело. Чиркнет, а кажется — застыла. Было в этом движении что-то до того спокойное, уверенное и странное, сообщающее о другой, неведомой жизни, что странным становилось всё остальное: тёплый бок Генриха, гудки проходящих поездов, голоса соседей. Не странными и прекрасно сочетающимися со звёздным небом, пожалуй, были только шелест ветра в яблонях, сырость росы, запах полыни.       У крыльца росла душистая ромашка. Теперь её было не разобрать, но Женя помнил, что она там есть, и на ощупь сорвал одно соцветие, растёр в пальцах. Поднёс Генриху, но Генрих мотнул головой, нетерпеливо сжал колено.       — Ты чего?       Он молчал секунд десять, прежде чем ответить. В темноте таинственно блестел уголок его глаза.       — Я загадывал желание, — сказал он наконец.       — Ты, кажется, и сам можешь наколдовать себе всего, что пожелаешь, — усмехнулся Женя.       — Я не колдун. Разве что немножко волшебник. Ну что, дружочек, пойдём в дом?       Когда выходили на улицу, голова кружилась от бездонного неба, от россыпи звёзд. На террасе она закружилась от тепла, тишины и мягкого оранжевого света, от запаха чая со смородиновым листом. В ушах всё ещё стрекотали кузнечики. Женя подошёл к окну, открыл его нараспашку, и выровнялось. Генрих вытащил из кармана своего старенького «Павла Буре», щёлкнул крышкой.       — Пять минут первого. Уже можно.       Он взял со стола один из принесённых им свёртков, который до этого отложил в сторону, содрал с него обёрточную бумагу. Внутри оказалась плоская коробочка без опознавательных знаков.       — Открой, — сказал он таким голосом, будто замыслил какое-то озорство.       Глянув на него с недоверием, Женя открыл крышку. Под ней на шёлковой подложке оказалась овальная серебряная подвеска с изящной окантовкой. На подвеске были выгравированы какие-то знаки. Поднеся коробочку к свету, Женя разобрал монограмму и довольно фыркнул.       — Ну ты даёшь. Спасибо.       Две буквы «Е» и «Г» сплелись вместе. Генрих сиял. Подобные сентиментальные его жесты неизменно возвращали к жизни, будто напоминали о чём-то необязательном, но важном, важнее чего, может быть, и нет.       — Были и другие варианты. Я столько их в библиотеке перебрал, — болтал Генрих, заглядывая через плечо. — Даже «ха» рассматривал. Ну, как «эн» русская.       — Это почему?       — Моё имя по-немецки звучит как «Хайнрих», — назидательно произнёс Генрих. — Если ты не знал. Чем не вариант? И конспирация, как-никак… Ещё была похожая на эту, но она несколько… неприлично смотрелась. Немножко слишком экстатично, — фыркнул он. — Или это я испорчен, не знаю. Я попросил сделать всё-таки эту.       — У тебя не спрашивали, для кого? — Женя погладил подвеску большим пальцем и вынул из коробки.       — Я сказал, что это большой секрет. Ну, в общем, отшутился.       Подвеска болталась на коротком шнурке — узкой полоске бархата, сантиметра в пол шириной, а длиной…
       — Послушай, а как я буду это носить? — Женя приложил шнурок к шее, примерил. Длины хватало впритык. — Тебе не кажется, что это будет похоже на коровий колокольчик? Или на ошейник собачий.       — Что ты, что ты? — захлопотал Генрих так предупредительно, что ясно стало: в этом и заключалось его озорство и опасение. — Ни в коем случае. Тебе очень пойдёт. Красиво будет, ты попробуй!       — А если увидит кто? Догадается?       — Кто увидит? О чём догадается? Там не разобрать, если не знать. И потом, крест-то ты не боишься носить. А вообще, перед кем это ты раздеваться собрался кроме меня?       — В ворот видно будет, — вздохнул Женя. — Ну ладно. Застегни, а то мне не с руки.       Генрих быстро, будто боясь, что Женя передумает, закрутил застёжку. Как только кожи коснулись прохладная бархатная лента и ледяная подвеска, пронзило странное чувство. Нет, пронзило — не то слово. Скорее накатило, щекотно и мягко поднимаясь откуда-то снизу, клубком свернулось в солнечном сплетении. Неожиданно для себя Женя осознал, что из безделушки, пусть и бесконечно милой, подвеска превратилась во что-то иное, чему и названия не подобрать. Будто тонкая ниточка протянулась к Генриху, закрепила и утвердила и без того нерушимую связь. Будто невидимое вечное прикосновение его руки, присутствие, часть Генриха, которая всегда рядом. В груди сладко ныло. Было ещё кольцо с гранатом, которое давно уж не снималось, но к нему, видимо, привык, а тут… Оказалось неожиданно волнительно. Это новое ощущение хотелось прочувствовать. Под восхищённым взглядом Генриха Женя задумчиво прошёлся по комнате, вынул из кармана зеркальце, взглянул. Смотрелось и впрямь неплохо.       — Ты только посмотри, как элегантно, — внушал Генрих. — И сейчас, и без одежды будет хорошо.       — Ты совершенно не меняешься, — усмехнулся Женя. — И это прекрасно. Но на ошейник всё-таки слегка похоже.       — А у меня для тебя ещё подарок, — спешно заявил Генрих и за запястье повлёк к дивану.       — Поводок что ли? — беззлобно фыркнул Женя.       Генрих не ответил. Усадив на диван, он сел рядом и откинулся на подлокотник, хитро и выжидательно поблёскивая глазами. Как сие трактовать, Женя не понимал. Тяжко вздохнув, видимо, от его непонятливости, Генрих протянул руку и расстегнул верхние пуговицы своей рубашки.       В расстёгнутом вороте Женя увидел ровно такую же подвеску, только не на бархате, а на шёлковой голубой ленте.