Ткань бытия

      На террасе, освещённой приглушённым, тёпло-жёлтым светом плафонов, наигрывало новомодное танго, сверкали наряды дам, поблёскивали изредка ордена на кителях и гимнастёрках, но эти встречались реже, больше было серых и коричневых гражданских костюмов с нелепо-огромными лацканами, не слишком-то изящных, но где теперь встретишь другие? Разве что у себя да у Жени, но он их и теперь почти не носит, всё так же предпочитая строгую, ужас как идущую ему форму.       Откинувшись на стуле и поигрывая краешком накрахмаленной скатерти, Генрих слушал вполуха разговоры за соседним столиком. Женя, пригорюнившийся над бутылкой «Напареули», снова о чём-то задумался, разглядывая сидящие и танцующие под тоскливые звуки танго парочки, снующих между столиков официантов. Вот прошелестел мимо женский силуэт, наделённый, в соответствии с последней модой, точёной осиной талией и широкими плечами, мелькнул длинный, узкий и снежно-белый подол, и глаза Женины на миг оживились, но тут же снова погасли.       — Нравится?       — Красивая, — блекло согласился Женя, не меняя лениво-расслабленной позы. — Они все красивые. Только чужие.       Природы внезапно накатившей на него меланхолии на сей раз было не понять, впрочем, далеко ходить не надо, чтобы найти с десяток возможных причин. Думать об этом не хотелось, слишком уж хорош был летний вечер, слишком ласков свет фонарей на аллеях и почти по-южному горячий ветер. Зашли сюда почти случайно, да так и остались, и хотелось сейчас простить себе этот невинный эгоизм и не размышлять о том, «что там у него опять», но Женя вздохнул и поставил на этих планах крест:       — Нет. Это я здесь чужой.       Он вдруг слегка подался навстречу и вполголоса, по старой привычке нервно оборачиваясь, стоило кому-то пройти мимо, начал изливать душу. Загнанный, задёрганный и уставший, но всё такой же красивый.       — У меня никого нет кроме тебя, и меня ничто с этим миром не связывает. Я не знаю, как бы я жил, если бы тебя не встретил. Мне больше незачем, — он на секунду замолк и кинул досадливый взгляд на стол, что разделял их с Генрихом. — Я и до тебя был почти одинок, приятели, сослуживцы — да, но речь не о них... Мне странно, что я здесь и что я ещё жив. У меня кроме тебя не осталось вообще ничего. И давно уже. Это страшно, — Женя почти застонал, в голосе появились нервные нотки, и показалось, что он совсем пьян, хотя пять минут назад был трезв, как стекло, и легкомысленно рассуждал о том, что дикие леса любит гораздо больше облагороженных парков. — Я хочу курить.       — Нельзя, Женюш, — Генрих обронил единственное, что мог, и продолжил складывать бумажную салфетку пополам, потом ещё пополам, и ещё, до тех пор, пока она не перестала поддаваться пальцам.       Мучительно хотелось всё это прекратить, но прекратить это раньше, чем Женя иссякнет, было невозможно. Его, конечно, тоже жаль. И всё, что он говорил, в общем-то хорошо известно, как и то, что на службе у него не слишком ладно. Женька, кажется, обиделся на столь сдержанную реакцию, насупился и подчёркнуто безразлично отвернулся к танцующим. Под светом фонаря блестел его идеальный пробор, искрилась седина на висках, и лицо, не тронутое пудрой, было бледно. Будто бы слегка очерченные углём глаза были лениво прикрыты, губы чуть поджаты, и весь вид его призван был демонстрировать предельную усталость от людей, от жизни и даже, пожалуй, от него, Генриха.       Вскорости он, однако, забыл, что решил обижаться, и снова заговорил.       — Ты знаешь, тем, кто младше меня, наверное, проще. Тем, кто родился недавно, — он обернулся, охватывая цепким взглядом даже розовые кусты за балюстрадой, и хоть говорил он тихо, да и сидели они с самого краю, на отшибе, видно было, что он нервничает и не хочет, чтобы кто-то услышал. — Они ничего другого не видели, им не о чем тосковать. Они хорошие, но я не об этом. Я не знаю, зачем я живу, кроме как ради тебя. Я лишний здесь. И всё кажется, что могло бы быть как-то иначе. Это иллюзия, впрочем.       — Как ты хотел бы? — ласково спросил Генрих.       — Служить в нашей бригаде, — осторожно и тихо сказал Женя, прикрыв глаза. — Может быть, воевать, пусть. Жить как раньше, но вместе с тобой, не прятаться ни от кого, чувствовать себя полноправно. Потом выйти в отставку, купить маленькое имение где-нибудь недалеко отсюда и жить там вдвоём. Ты бы принимал пациентов, я бы, может, помогал тебе. Наезжали бы в Москву время от времени, чтоб ты не заскучал. И чтобы все друзья были живы. А здесь… Меня тошнит.       — Что же, всё не так? — Генрих украдкой погладил Женину нервно подрагивающую руку, но Женя убрал её и на секунду закрыл лицо.       — Всё, — глухо ответил он, отнял ладонь от лица и залпом опрокинул бокал вина, после чего взгляд его парадоксальным образом снова сделался трезвым и жёстким. — Нет, это я не такой. Я старый, я ничего больше не хочу, да и сам знаешь… Больше ничего не будет. Единственное, чего я могу позволить себе хотеть — это умереть у тебя на руках. Я бы сказал, это лучшее, на что я ещё могу рассчитывать.       — Это что же, единственное желание, которое я у тебя ещё вызываю? — томно оскорбился Генрих, пригубив вино и пропуская мимо ушей всё, решительно всё, только для его же блага.       Милые Женины глаза чуть посветлели, стали задумчивыми, и из них исчезла хорошо знакомая неутолимая тоска. От его столь смело и нахально декларируемой «старости» всего только и было, что седина да морщинки в уголках глаз, а посмотришь внимательнее — всё тот же изящный красавец-офицер, что и двадцать пять лет назад, а в чём-то, может, даже и лучше. По крайней мере, реакция на него неизменно всё та же, даже самому подобная резвость странна в свои-то годы.       — Я хочу поцеловать тебя в шею, — сообщил наконец Женя доверительно-бархатным голосом.       Вместо ответа Генрих откинулся на спинку стула, закрыл глаза и будто бы ненароком расстегнул пару верхних пуговиц, ослабил старомодный галстук-бабочку. На террасе и впрямь было душновато, даром что ночь, и ветер с близкой реки не спасал.       — С ума сошёл, — зашипел Женя. — Это небезопасно.       — Ты же всё равно собирался умирать, — хитро парировал Генрих, приоткрыв один глаз.       — Тебя я не могу подвергать опасности.       — Если ты себя считаешь старым, тогда я тем более уже практически покойник, зачем меня жалеть?       Женя что-то сердито шепчет и трёт лицо рукой.       Потом слышно, как он отодвигает стул и подходит, и тут же шеи торопливо и горячо касаются его мягкие губы. Когда Генрих открыл глаза, Женя уже сидел напротив и снова меланхолично разглядывал дам.       — Может, ты бы съел что-нибудь? — осторожно спросил Генрих, но Женя рассеянно помотал головой.       — Помнишь, как бывало раньше?       Ясно, что его «раньше» лежит где-то в совсем уж беспросветных далях, когда они и знакомы-то не были.       Генрих проследил за его взглядом и увидел всё ту же брюнетку в длинном белом платье, которое белизной своей почему-то вызывало неуместную ассоциацию с теннисом или кавказскими лечебницами на водах.       — Пригласи её, — вдруг легко предложил Генрих.       Оркестр как раз начал играть какое-то особенно душещипательное танго, одно из тех, что нынче звучали из каждого патефона, но которое так и не потерялось на фоне других. Женя кинул на Генриха удивлённый, почти неверящий взгляд. Потом перевёл его обратно на даму, что сидела в компании какого-то военного и ещё двоих: смешливой блондинки в платье попроще и гражданина в штатском. Чёрт разберёт теперь звания и чины, их Генрих помнил очень уж приблизительно, какие-то «ком…», а дальше непроизносимая аббревиатура в духе стихов Кручёных, а различать ромбики, квадратики и треугольники на воротниках так и не научился, да и ни к чему это… Военный явно был каким-то молодым командиром. Стройный, длинноногий, он, определённо, был даже мил. Впрочем, и по сравнению с ним Женя однозначно выигрывал.       — Цирк, — скептически бросил Женя. — Всё равно это совсем не то. Тоска такая… Хотя, может я и предвзят. Думаешь, пригласить?       Не дожидаясь ответа, он встал и, оправив китель, подошёл к соседнему столику. О чём он говорил, было не слышно за музыкой, но это и неважно. Неожиданно для себя Генрих заметил, что со стороны Женя кажется немного другим. Не чужим, нет. Но как будто впервые отчётливо видно, как хорошо знакомого, тёплого и ласкового Женьку заменяет Евгений Петрович, матёрая ищейка и бывший офицер с кобурой на боку и вальяжными и откровенно старорежимными замашками, статный, осанистый и лёгкий, несмотря на седину. На то, как молодцевато он щёлкает каблуками, коротко кланяется и галантно подаёт даме руку, оказывается, можно было смотреть бесконечно, забыв и о собственном безраздельном праве на него, и о желании быть с ним рядом.       С неподражаемо-задумчивым лицом, будто гимназист, Женя скользил между танцующих, крепко, но сугубо целомудренно обнимая свою визави. Глядя на него, Генрих волей-неволей испытывал гордость за то, что именно он когда-то научил Женю танцевать. Без особых изысков, но изящно и плавно, чувственно. Всё это впрочем, было у него от природы, по-офицерски подтянутой, по-львиному вальяжной, по-старомосковски ленивой и как-то по-особенному, только по-его, по-женькиному, надёжной и нежной. Пожалуй, вообще всё, о чём Генрих мог сказать, что дал это Жене, на самом деле было в нём всегда, глубоко запрятанное под грузом печалей и убеждений, разве что сама любовь, осторожно выводящая всё это на свет божий, была персонально Генрихова.       Ноги Женины, стройные, досконально знакомые, мягко переступали по полу где-то в преступном отдалении, и рука его лежала на чужой талии. Захотелось, чтобы он немедленно оказался рядом, но музыка всё не кончалась, и оставалось только таять от истомы и бессилия. Потом, проводив даму обратно, Женя целовал ей руку, раскланивался, о чём-то говорил с военным. Наконец, вернулся заметно оживший, налил вина, сел напротив, глядя влюблённо и легко и улыбаясь чуть хищной улыбкой, будто не он только что разводил здесь упаднические теории.       — Ты самый красивый из всех, кого я когда-либо видел, — заявил он, совсем уже не думая умирать.       Рука его с давным-давно намертво застрявшим гранатовым кольцом на безымянном сделала движение навстречу руке Генриха, но в последний момент будто запнулась обо что-то и легла рядом.       — Ты до сих пор так смущаешься наших отношений… — нежно, но не без ехидства констатировал Генрих и сам накрыл его руку ладонью.       — Что за глупости? Ты сам понимаешь…       Женя помрачнел, убрал руку и снова напрягся, задумался о чём-то. Потом вскинул голову и вдруг поднялся, подошёл, чуть покачивая бёдрами, склонил голову и с лукавым огоньком в глазах протянул руку.       — Позвольте вас пригласить, Генрих Карлович.       В первый момент Генрих растерялся. Дразнить Женю — это одно, но ведь и сам как нельзя лучше понимал всю серьёзность обстановки. Но отказаться от предложения и не вложить руки в его учтиво поданную мягкую ладонь не было сил.       На какое-то время получилось отрешиться ото всего. В конце концов, не каждый день Женя отваживался на подобные жесты. Он вёл осторожно, касаясь намного легче и невесомее, чем дома, не позволял себе ни единого двусмысленного взгляда, смотрел в сторону, и всё же ощущать его руку у себя на спине, устремлённые на них обоих праздные, а то и недоумевающие взгляды и слышать его тихое дыхание было восхитительно, и кровь играла почти как в юности. Сам Женя, казалось, не волновался вовсе, и ничего кроме сосредоточенности не читалось в его милом лице. Лишь в какой-то момент, забывшись, он схватил чуть крепче, чем того требовали товарищеские отношения, но тут же опомнился и отпустил.       Только упали обратно за стол после не слишком страстного, но всё же весьма волнующего танго, как Женя, разлив по бокалам остатки вина, снова начал невзначай стрелять глазами. Разумеется, увидел переговаривающихся вдалеке официантов, разумеется, принял их разговор на свой счёт.       — Будто держат нас чёрт знает за кого… — Он покачал головой, фыркнул и вдруг довольно, по-кошачьи улыбнулся: — Вон, барышни танцуют вместе, и ничего… Может, дебош устроить, как думаешь? — озорно предложил он вполголоса.       — Не надо дебоша, — в голове зрела мысль получше. — Вот что. Я сейчас уйду, а ты посиди ещё минут десять, да расплатись. А потом найди меня. Я буду здесь, в парке.       — Как я тебя найду? Темно, парк большой, я обалдею искать. Я тут всего второй раз.       — Ах, Женя-Женя, и впрямь что ли старенький стал… — посетовал Генрих, поднимаясь. — Пусть тебя сердце выведет. Чутьё твоё охотничье, или что там у тебя… А нет — встретимся через час у выхода, старичок мой. Пока метро не закрылось. До свидания, Евгений Петрович.       В Жениных глазах загорелись хищные зелёные искорки.       — Я тебя поймаю, и за «старичка» ты получишь, — прошептал он и тоже встал, пожал руку. — До свидания, Генрих Карлович. Рад был с вами встретиться.       Видно, что уже одно это обращение разжигает в нём шальной огонь.       Быстрее сойдя по ступенькам, Генрих поспешил затеряться в тени и толпе, чтобы Женя не смог его выследить. Куда идти, пока и сам не знал, но больно уж хотелось, чтобы Женя нашёл его. Впрочем, самому Жене это сейчас было не в пример нужнее, и делалось это по большей части ради него.       Выбор был не так уж и велик. Уходить далеко не требовалось. Думал поначалу о прудах или ландышевой аллее, где-нибудь у Диадумена: не у девушки же с веслом ждать его, в самом деле. Но прошёл всю аллею насквозь, а подходящего места так и не нашёл. Глянул на часы — было уже пора. Мельком бросил взгляд в сторону реки и понял: вот то, что нужно. На фоне тёмной воды и неба белела, чуть подсвеченная светом фонарей с дорожек, беседка-ротонда, пустая, как по заказу.       Генрих сидел на холодных железных прутьях ограды, рискуя свалиться, и впервые в жизни жалел, что не курит. Все проходящие мимо были совсем не теми, кого было надо. Порой заворачивали в беседку и парочки, но, увидев постороннего человека, шли дальше. Только одни особо упорные зашли и сперва восхищались видом, а потом принялись бессовестно целоваться прямо под носом. Потом завалилась шумная компания молодёжи, и Генрих побоялся, что за криками, за мельканием спин и рук Женя его не заметит. Наконец, ушли и эти, а Жени всё не было. Минутная стрелка занималась саботажем и нагло врала, что с момента расставания прошло всего двадцать минут.       Повернувшись к реке, Генрих смотрел на тёмную воду. Успокоительно, усыпляюще посверкивали масляно-жёлтые блики. На другом берегу горели огни, откуда-то неслись звуки танго.       — Позвольте вас побеспокоить, — раздался вдруг совсем рядом вкрадчивый, знакомый голос, и Женина рука опустилась на ограждение рядом с рукой Генриха. — Ты чего не у античных скульптур? Изменяешь себе?       — Поликлет хорош, но тебе не кажется, что встретиться здесь гораздо романтичнее? — мягко спросил Генрих, кокетливо повернув голову и разглядывая поблёскивающие в темноте Женины глаза.       — Возможно. Но как ты прошёл мимо греков и фонарей в форме ландышей — не понимаю. Решил запутать меня, не иначе, — Женя явно был доволен, что отыскал наконец, и всего-то за пятнадцать… нет, семнадцать минут поисков.       — Тебе понравилась та дама, с которой ты танцевал? — спросил Генрих после недолгого молчания и развернулся лицом к Жене.       — Что? — Женя удивлённо смерил Генриха взглядом. — Красивая. Какая разница?       — Ты так её вёл… Не так сдержанно, как меня. Хотел бы продолжить знакомство?       Женина рука перестала касаться локтя и лицо его сделалось отстранённым. Совсем не то, что от него требовалось. Глупый мальчишка.       — Ты в своём уме? — сердито бросил он. — Ты сейчас всерьёз это?       — Ты считаешь, что она красивее, чем я? — упрямо спросил Генрих.       Женя что-то глухо простонал и страдальчески закатил глаза.       — Чем ты, кстати, занимался после того, как я ушёл?       Женя наконец сделал то, что нужно. Рванул на себя, благо, никого в беседке не было, схватил так крепко, что не вздохнуть, встряхнул и прижал к груди. Ноги не держали, держали ласковые Женины руки, подхватывали крепко, почти больно, но так же бережно, как и всегда.       — Ты же замучил меня, — прошептал Женя. — Замучил. Я твой насовсем, что тебе ещё надо?       — Никогда не отпускай меня. И не смей умирать.