Ткань бытия

      Октябрь в тот год радовал солнцем. Бульвар сиял. Под деревьями, на ковре из полупрозрачных, золотистых липовых листьев, бордово-оранжевых — кленовых, и зелёной ещё травы с визгом и смехом носились дети и маленькая лохматая собачонка. Сладко и печально пахло листвой.       Генрих о чём-то задумался. Сунув зябнущие руки в карманы широкого пальто и чуть сдвинув набок шляпу, он рассеянно наблюдал за игрой и, вопреки обыкновению, молчал. Глаза у него от задумчивости, а может быть и от холодного осеннего солнца сделались совсем светлыми.       Когда он был таким, всегда становилось слегка тревожно. Не случилось ли чего? Откинувшись на спинку лавки, Женя перебрал в уме все события дня. Да нет, ничего такого не произошло. Да и когда выходили пройтись, Генрих был весёлым и оживлённым, и только теперь, на лавочке, с чего-то загрустил.       — Тебя что-то расстроило? — всё же спросил его, хоть и не имел обыкновения лезть в душу.       Генрих, вырванный из своих мыслей, обернулся и с милым, только ему присущим выражением внимательно нахмурился, будто не понимая, о чём Женя спрашивает.       — Нет, что ты. Что могло меня расстроить? — он улыбнулся и чему-то вздохнул. — Ты не жалеешь, что у нас не может быть детей?       Услышав вопрос, Женя сперва онемел. Подумалось, что это шутка, но Генрих смотрел хоть и с улыбкой, но серьёзно и пытливо. Даже слишком серьёзно и пытливо, будто вошёл во врачебную свою ипостась.       — Ты совсем уже? — еле удержался, чтоб не сказать грубее. — Ты вообще о чём?       Думать в сторону вопроса не получалось, — только о том, что сподвигло Генриха его задать. Но в груди само собой зародилось противное ощущение, похожее на дрожь, которое ещё предстояло осмыслить.       — А что такого?       — Ты вдруг детей захотел? От меня?!       Непонятно с чего, но Женя почувствовал раздражение на Генриха с его дурацкими вопросами и жалел, что заговорил с ним.       — Я? Нет… Я всегда знал, что у меня их не будет, и давно принял это как факт. Просто интересно узнать, что ты думаешь. Всё-таки, выбрав меня, ты для себя закрыл такую возможность. И вот мне интересно, не жаль ли тебе.       — А зачем мне дети? — раздражение утихало столь же быстро, как и возникло, но вместо него появлялось что-то душное и тяжёлое, легло на грудь, как пудовая гиря. — Чтобы чувствовать себя полноценным?       — Я разве так сказал? — понизил голос Генрих. — Ты чего взвился-то?       — Потому что это глупый и беспредметный разговор, — прищурился Женя. — Я не хочу детей. Не хотел их никогда, в том числе и с теми, кто был до тебя. И тебя выбрал в здравом уме. А ты лишний раз напоминаешь мне о том, что я неправильный. И всегда был неправильным. В юности не умел влюбляться и терпеть не мог любовную лирику, в молодости не таскался по кокоткам и не крутил романов с актрисами. А к зрелости не обзавёлся потомством. Жизнь прожита зря. Может, мне и не рождаться было?       — Я всего этого не говорил, — нахмурился Генрих. — Это у тебя что-то наболело, видно.       — Конечно, наболело. Это, знаешь ли, слегка раздражает, когда у тебя всё в порядке, а тебе сочувствуют, как смертельно больному. Слава богу, хоть родители ничего не говорят. А уж от тебя подобных разговоров вообще не ожидал.       — Кто тебе сочувствует?       — Да так… Да вот хоть на службе. Удобный повод завязать светскую беседу. «А отчего вы не женаты, Евгений Петрович? И детей нет?» И вздыхают. Жалеют, видно, что такой ценный жеребец-производитель зазря пропадает. Это, как минимум, не их дело.       — Да уж, — Генрих вздохнул. — Меня тоже, помнится, спрашивали. Только мне почти всё равно было. Мало ли, что болтают.       — Можно подумать, что это единственная цель в жизни, — Женя поднял с земли жёлтый, с красными прожилками кленовый листик и стал его рвать. — Вообще «цель жизни» — это так глупо звучит. Живёшь и всё. Делаешь, что считаешь правильным, не чтобы оставить что-то после себя, а просто потому, что иначе не можешь. Любишь. Для меня это и есть смысл. Вообще кроме любви ничего не имеет смысла, по-моему. И в вечности не останется ничего, кроме сделанного с любовью. Так что если та любовь, которую я тебе или кому угодно ещё отдаю, — это ничто, то начерта вообще такая жизнь, с детьми или нет — всё равно? И зачем дети, если ты их не хочешь? Обеспечивать прирост населения? Ну разве что так. Тогда и правда, можно наделать их побольше и пусть растут, как трава. Что-нибудь да вырастет.       — Ох, зануда! — простонал Генрих и закрыл глаза. — Сказал бы проще: «инстинкт размножения отсутствует».       — Ты дошутишься, — фыркнул Женя и тоже сунул руки в карманы шинели. — Знаешь, вспоминаю сейчас. Я всегда очень волновался, что кто-нибудь случайно забеременеет. Поначалу — панически. Удивляюсь, как у меня вообще что-то получалось при таких мыслях.       — А чего ты так боялся? — Генрих подался вперёд и слушал теперь с возросшим любопытством, видно, потому, что сам подобного опыта не имел.       — Боялся сломать жизнь себе, даме и ребёнку. Я был не готов к этому ни морально, ни материально. Не хотел жениться и не хотел детей. С Ольгой было заведомо легко в этом плане, она их тоже не хотела. Да и с ней всё было серьёзнее. А с другими мы это даже не обсуждали. Но если что, мне пришлось бы. Бросить я бы, конечно, не смог. Пришлось бы жить всю жизнь с нелюбимым человеком и с ребёнком, которому не рад. Неужто это лучше и правильнее того, как я живу сейчас?       — Не знаю, — Генрих снова вздохнул и вновь устремил взгляд под деревья, где уже никого не было. — Иногда можно привыкнуть, может быть, даже полюбить. Ребёнка своего, думаю, — уж точно, всё же он твой. Когда его нет, сложно это представить. А отцом ты был бы хорошим, я знаю. Добрым и мягким. И учил бы детей своим примером, и никак иначе. И всегда защищал бы их. На твоего бы похож был, полагаю. Я видел, как ты обращаешься с детьми, так трогательно и нежно… А дети были бы такими же красивыми, как ты. Но это я просто так говорю. Уж кто-кто, а я точно не жалею, что всё так, как есть. Это для меня большая честь и счастье, что такой, как ты, выбрал меня.       — Ну хоть это радует.       Ничего, вроде бы, не изменилось, но на душе было тяжело. В голову лезли мысли о смерти. Вся прошедшая жизнь представлялась пустой и заведомо бессмысленной — что с детьми, что без них. Пожалуй, самым естественным и безукоризненным было погибнуть на войне, но вот, не посчастливилось остаться в живых. На другую, даже если будет, Генрих уже не отпустит. Оправдать собственное существование перед любопытствующими согражданами было теперь нечем. Чувствовать себя счастливым тем более было непозволительной роскошью. Впрочем, политическая обстановка и больное сердце давали шанс на то, что мучится остаётся недолго.       Женя невесело усмехнулся и закрыл глаза. Невинный вопрос Генриха вновь вытащил на поверхность то, что копилось уже давно. Он чужой здесь. В собственной стране, а может быть — и вообще в жизни, среди людей. Неправильный от и до. И ничего ему здесь не принадлежит. Всколыхнулось — и вновь, как временами раньше, казалось, что ни на что здесь он не имеет права, даже на солнце это осеннее, пронзительно пробивающееся сквозь листья, согревающее последним скудным теплом. А уж тем более на счастье. На всё это имеют право только «нормальные». «Не для меня», как в той древней песне, что пели ещё в войну. Только в ней всё разрешилось куда легче. А тут… Царский офицер, потенциальный контрреволюционер, зачем-то оставшийся в стране, да ещё со своей извращённой любовью. Соответственно, неженатый и без детей. И что самое наглое — вполне этим довольный. Такой априори по человеческим меркам не имеет права на счастье, а может быть и на жизнь. Куда правильнее было бы расстаться с Генрихом ещё лет десять назад, жениться на какой-нибудь Леночке или Танечке, завести троих детей: двоих сыновей и дочку. Старший стал бы военным, средний — инженером, а младшенькая, конечно, учительницей. От картины этой с тоски хотелось повеситься, но может Генрих и прав — стерпится-слюбится. Что с того, что он не хочет детей? Надо хотеть. Надо иметь, даже если не хочешь, даже если одна мысль об этом вызывает ужас. Кому надо? А чёрт его знает… Зато избавлен был бы от вопросов. Вспомнилось, что, когда с Ольгой всё закрутилось, не только влюблён был до смерти и впервые — по-настоящему, но и думалось исподволь и с облегчением: наконец-то всё как у людей. Как у людей… Оттого, может, и о свадьбе думал. Так ли уж сам-то хотел? А душить и ножом резать себя позволял — от любви ли, или чтоб «всё как у людей» хотя бы внешне? Любил, впрочем, тоже, этого не отнять.       — О чём теперь ты задумался? — спросил Генрих.       — Да так… О том, что я не человек, а ошибка природы.       — Женя, — Генрих прошипел с таким гневом, что Женя даже открыл глаза, но Генрих замолчал, ожидая, пока мимо пройдёт парочка с коляской. — Мне хочется взять тебя за шкирку и прополоскать.       — В чём прополоскать? — опешил Женя, но невольно залюбовался праведной яростью в его глазах.       — В скипидаре.       — С какой целью?       — Это тебя отвлечёт, — тихо, с экспрессией разъярённого кота говорил Генрих. — Я поражаюсь тебе. И это меня считают чувствительным и ранимым! Я с тобой вообще не буду разговаривать, если ты так реагируешь.       — Ну и не разговаривай, — Женя поднялся и поморщился от колющей боли в затёкших ногах, пошёл по бульвару к Покровке.       Догонит Генрих или нет, было всё равно. В голове было пусто. По опыту предыдущих разов, когда вот так накатывало, можно было сказать, что это смятение теперь надолго. Минимум дня на три.       Генрих догнал у пруда. Сначала слух различил скорые, шуршащие песком шаги, но узнаваемые даже не из-за темпа, а просто… Потому что не узнать их было невозможно. И спиной чувствовал его приближение — будто бы лёгкое тепло между лопаток. Потом Генрих уцепился за локоть, под руку пошёл рядом.       — Женя. Кончай дурить, — снова заговорил он вполголоса. — Ты красивый, сильный, умный. Я тобой восхищаюсь. Ты меня сделал счастливым. И много чего ещё сделал для меня и для других. Через столькое прошёл. И вот так реагировать на совершенно праздный вопрос о том, не жалеешь ли ты, что нет детей…       — Я жалею только о том, что меня не убили на войне, — мрачно фыркнул Женя. — Многое из того, что случилось после неё, я предпочёл бы не видеть и не знать.       — Женя, — голос у Генриха дрогнул, он остановился и за локоть остановил Женю, серьёзно заблестел глазами, уже не обращая внимания на праздных прохожих. — Если ты немедленно не прекратишь, мы с тобой поссоримся надолго.       Под его гневным взглядом Женя не выдержал, опустил голову.       — Я бы хотел жить с тобой где-нибудь в лесу. Никого не видеть кроме тебя, и любить только тебя. И чтобы никто не судил о моей жизни и о моей любви. Люди слишком многого от меня хотят. Хотят, чтобы я слушался и соответствовал, хотят, чтобы я женился и завёл детей, хотят, чтобы я убивал, хотят убить меня. Иногда разные люди хотят несовместимых между собой вещей. Белые хотели, чтобы я ушёл с белыми, красные — чтобы я служил красным. Начальство хочет, чтобы я раскрыл преступление, а преступник — чтобы я ошибся и посадил другого. Завтра кто-нибудь посоветует мне отрастить усы и бороду, а ты потребуешь их сбрить. Где уж тут всем угодить, — ядовито хмыкнул Женя.       — Тот вопрос, что я тебе задал, не предполагал всего этого.       — Хорошо же. Я скажу тебе так, — Женя поднял взгляд. — Выбрав тебя, я тем самым раз и навсегда ответил на вопрос о детях. Свой выбор я сделал осознанно, руководствуясь своим желанием. И обсуждать это считаю излишним.       — Зануда, — вздохнул Генрих. — Как я только живу с тобой.       Инерция толкала сказать в ответ что-то холодное и грубое, но в глазах у Генриха уже мягко искрились весёлые огоньки, и за локоть он держал всё так же крепко и ласково. Горечь, что разъедала сердце, под этим мягким огнём начала медленно отпускать.       — Тоже выбрал, — сказал Женя, сдаваясь, и добавил насмешливо: — Не жалеешь?       — Куда я денусь. Я тебе дома расскажу, жалею я или нет. И кляп тебе найду, чтоб не занудствовал.       — Себе найди. Чтобы вопросов лишних не задавать.       Раздражение на Генриха давно пропало, будто и не было его. Генрих покрепче ухватил под руку и повлёк дальше, к Покровскому и к Яузе, убалтывая на ходу. В районе Воронцова Поля неожиданно догнали тех детей, что играли под деревьями на Чистопрудном, и чёрную лохматую собачку. Женя почувствовал, как рука Генриха слегка напряглась и он незаметно покосился на Женю, будто опасаясь, что того снова понесёт.       — Если хочешь, можем кого-нибудь завести, — сказал Женя. — Я согласен даже на собаку. Но лучше — кота.       — Откровенно говоря, мне и тебя хватает, — засмеялся Генрих. — И никого мне больше не нужно. Но насчёт кота я подумаю.