Ткань бытия

      О матерчатый абажур настольной лампы мягко бился серый мотылёк. В окно тянуло лёгкой прохладой. Я устроился в кресле со «Слугой двух господ» и только изредка поглядывал на часы, стоявшие на буфете. Дело шло к десяти, а Жени всё не было. Я приехал на дачу ещё утром, а он обещал быть после службы. Это «после службы» могло быть совершенно непредсказуемым, но я всё же надеялся, что он соблюдёт приличия и явится хотя бы раньше полуночи.       Калитка стукнула ровно в без четверти десять, через окно мне были слышны его мягкие шаги по дорожке, потом — торопливые — по ступенькам, и наконец он вошёл на террасу и остановился у двери, довольно разглядывая меня. В руке он небрежно держал большой букет клевера, пижмы и ромашек.       — Молочка налить? — спросил я, откладывая книгу.       — Налить.       Он сел за стол, расстегнул верхние пуговицы кителя, уложил руки на белую кружевную скатерть. Проходя мимо, я поцеловал его в пробор и забрал цветы. От Женьки всё ещё пахло поездом. Молоко приятно лилось из бидона белоснежной, отливающей голубоватым струёй. Я поставил кружку перед Женей и сел рядом, покрасивее расставляя цветы в вазочке. Букет пах так, словно я сам оказался на цветущем лугу. Допив молоко, Женя уложил голову на скрещенные на столе руки и лениво следил за мной из-под опущенных ресниц. Спина его мерно и тяжело вздымалась от дыхания. Я не удержался и провёл рукой ему по волосам, и Женя подался за моей ладонью, не желая разрывать прикосновение. Сегодня он казался мне каким-то особенно ласковым и задумчивым.       — Ужинать будешь? — спросил я. — Хочешь, я курочку пожарю?       — Курочку? — Женька хищно и хитро прищурился. — Давай попозже, если ты не против. Может, сходим погулять? Там так хорошо.       — Да ты не устал разве?       — Не настолько.       — Что ж, пойдём, — Женя всегда был любителем летних ночных прогулок, вслед за ним полюбил их и я, и отказывать ему не хотелось.       Успело стемнеть. Улицы освещались только редкими окнами дач, и я бы непременно навернулся, но Женя так уверенно шёл вперёд, словно все эти годы ходил здесь каждый день и мог бы теперь пройти и с закрытыми глазами, а я крепко держал его под руку. Довольно хорошо знакомые днём, ночью улицы каждый раз казались неведомыми, таинственными и непривычными. Свободную мою руку и бок то и дело задевали влажные от росы ветки кустов, заросли травы и лопухов, зонтики болиголова. Брючины были уже вдрызг мокрые.       — Я всегда любил здесь так гулять. По этим улицам, особенно в июле, когда цветёт жасмин и шиповник, — вдруг вполголоса сказал Женя. — Сегодня ночь так похожа…       — Расскажи мне про то время, — попросил я, хотя и так не раз уже слышал от него всякие забавные истории.       — А что рассказать? — он ласково глянул на меня, потом махнул рукой вдаль. — Вон там, на Уче, мы всегда рыбу ловили. Карасей в основном. Осенью налим брал, но осенью уже я сюда не приезжал. Это мне рассказывали только. Говорили, кто-то один раз пудового налима вытащил. Может, врали. А караси и у меня хорошо клевали.       — Про карасей ты говорил уже, — я ласково пихнул его локтем.       — Караси сладенькие. Их в сметане жарить хорошо. И ничего туда больше не класть, кроме муки и сметаны, а то испортишь только.       — Какое романтичное у нас с тобой свидание, — засмеялся я.       На самом деле мне нравилось всё, что он рассказывал, и от переполняющей меня тихой нежности я был совершенно счастлив.       — Если будет на днях клёв, я тебе пожарю карася, — сказал Женя, и я хоть и не видел, но прекрасно знал, какое у него при этом выражение: довольное и вредное.       — И ухаживать ты умеешь красиво, как никто иной.       — Я знаю, Генрих, я знаю, — вздохнул Женя. — А там, где было моё первое rendez-vous, теперь водохранилище. Там теперь дно, представляешь? И сверху толща воды в несколько метров. Так странно. Раньше просто луг был, коровы паслись. Река. И деревня была. Тогда и представить было невозможно.       Всё, что было связано с Женей и его жизнью неизменно откликалось у меня мурашками по телу. Я нашарил его ладонь и сжал покрепче. Мы дошли с ним до реки и сели на влажных мостках. На том берегу темнели кусты, от воды шла прохлада, слегка пахло тиной и водорослями, что-то тихонько плескалось, и легко было представить здесь юного Женю, почему-то непременно в светлой косоворотке, сидящего с удочкой, а может и просто так, глядящего на звёзды. Вид, который открывался нам, должно быть, не слишком изменился с тех пор. А Женя… Для меня и Женя был таким же. Только — ещё сильнее, ещё краше, как огранённый алмаз.       — А один раз, знаешь, — он засмеялся, — один раз мы в горелки играли. Там же, в лугах, там места много было. Когда нам бежать, как раз водил парень один. Так он не за девчонкой побежал, а за мной. И не то что соединиться нам не давал, а просто-напросто минут пять меня по лугу гонял.       — А дальше что? — сердце у меня почему-то ёкнуло.       — Да ничего. Все ржали сначала, потом надоело, стали кричать, чтоб угомонился уже. А тут я споткнулся как раз, он на меня налетел, повозились для порядка, я его потрепал, а дальше — делать нечего, я с ним в пару встал, а он меня за руку схватил и держит. Ну, когда наша очередь подошла, девчонка водила, я ей сразу и сдался.       — А он к тебе потом ещё внимание проявлял? — осторожно спросил я, сам удивляясь, как даже дела такой невыносимой давности могли заставлять меня что-то чувствовать.       — Да что я, помню? Я и тогда внимания не обратил, думал — шутка. Его когда спросили, он так и сказал. А что, говорит, нельзя разве? А сейчас вдруг вспомнилось.       — А ты что нибудь почувствовал тогда? — продолжать допытываться я. — Ну, как со мной.       — Если б почувствовал, то запомнил бы, — фыркнул Женя и встал с мостков, принялся отряхивать галифе. — И какие-никакие выводы сделал бы. И не был бы потом так удивлён чувствам к тебе. А мне тогда вообще на романтику было плевать. По-хорошему — лет до двадцати, да и потом не особо. А тогда мне лет пятнадцать было. Хотя знаешь…       Сердце моё снова ёкнуло, я поднялся следом.       — Что?       — Я тебе рассказывал. Мне иногда хотелось… Мечталось о чём-то, и ни о чём определённом. Особенно когда гулял один, ночью, вот как сейчас. Никаких конкретных мыслей не было. Только образ. И вот знаешь, я только сейчас понимаю, что не могу сказать, женский он был или мужской. Не могу! Просто образ. Не внешний. Душа, может быть. И то, как я себя чувствовал бы.       Женя склонил голову и поддел камешек мыском сапога. Я слышал, как он покатился по дорожке.       — Как ты бы себя чувствовал?       — Любимым. Нужным. И ещё — очень спокойно. И ещё… А впрочем, неважно. Словом, как с тобой.       Мы то шли по прямой, то сворачивали в незаметные переулки, которые я бы и не разобрал среди кустарника, если бы не Женя. Никого нам не встретилось по дороге. Тишина звенела и рассыпалась от трелей кузнечиков, шуршали камешки под ногами, темнели чёрные махины сосен, берёз, шумящие листвой от слабого ветра. Запахи тёплой летней ночи окутывали, сменяя друг друга. В низине тянуло прохладой, сыростью и горькими травами, у какой-то из дач пахло свежераспиленными досками, в крохотном переулке дурманил сладкий запах шиповника, светлели в темноте белые и розовые цветы, и, наконец, широкая улица раскрывалась щемящим ароматам жасмина и липы. Здесь, под уходящими в тёмное небо старыми деревьями, Женя остановился, глядя на освещённые окна одного из домов, утопающего в жасмине и яблонях, где горела лампа под зелёным абажуром. Издалека, пробиваясь сквозь шипение пластинки и стрекотание кузнечиков, тихо долетало «Утомлённое солнце». Лицо у Жени было задумчивым, бледным, чуть встревоженным, и он мягко освободил свою руку от моей, отошёл на пару шагов.       — Вот стоишь так и смотришь, — проговорил он.       — И?.. — сказал я, не зная до конца, нужно ли вообще сейчас что-то говорить.       — Хочется, чтобы кто-нибудь приручил, — усмехнулся Женька и сорвал веточку жасмина.       Я протянул руку, чтобы погладить его, но он вдруг отшатнулся. Взгляд его в свете чужих окон показался не незнакомым, но всё-таки… Тигриным, хищным, подёрнутым застарелой тоской, которая только теперь всколыхнулась со дна.              — Я не подхожу? — осторожно спросил я.       — Подходишь более, чем кто-либо. Узнай я тогда, что у меня будешь ты… Я бы удивился, бесспорно. Но был бы счастлив. Хотя тогда я считал, что мне никто не нужен. И… Я ни о чём не жалею.       — Так сделай то, что хотел бы тогда, — предложил я, всё ещё теряясь, но не подавая виду.              Глядя на меня несколько настороженно, почти холодно, словно видит меня в первый раз, Женя отступил с освещённого места в тень среди кустов жасмина. Я нерешительно тронулся за ним, и он отступил ещё, остановился. Когда я подошёл вплотную и протянул руку к его плечу, он вдруг схватил меня, столь неожиданно и крепко, что я даже испугался.              — Ах ты негодник, — я засмеялся и застонал одновременно, потому что Женины пальцы вцепились в мои бока весьма ощутимо и больно.       Женя на мои слова никак не прореагировал, только грубовато притянул меня к себе ещё крепче, зарылся одной рукой в мою шевелюру, приник губами к шее и задышал шумно, так что и у меня самого начало сбиваться дыхание. Губами он скользил щекотно, едва касаясь. Я провёл по его лицу, и он пробормотал что-то неразборчивое. Когда я хотел вплести пальцы в его волосы, он вдруг мотнул головой, отстранился и снова отошёл на пару шагов.       — Ну, чего ты? — спросил я ласково. — Иди ко мне, мой хороший. Ну?       Не дожидаясь Жени, я первым подошёл к нему, прижал к себе его голову, уложил на плечо, погладил. Эта игра стала заводить и меня самого, и щемящей нежностью отдавалась в груди.       — Вот так.       Мягкие Женины волосы шёлково плыли между пальцев. И сам он обмяк, знакомо потяжелел, весомо, но уже не сжимая, уложил руки мне на талию.       — И что же мне делать с тобой? Знаешь, это место уже вряд ли затопят, — ворковал я. — Прошлое под водой и больше не должно тебя тревожить. А там, где оно было, ты теперь даже можешь наловить мне рыбки, да?       Женя довольно фыркнул мне в плечо, но тут же одёрнул себя, вцепился крепче и потащил меня куда-то в сторону, прижал спиной к стволу дерева. Близко-близко передо мной оказались его хищные, чуть пьяные глаза, а в следующую секунду он мягко тронул меня губами и поцеловал, как всегда, не напирая, а будто приглашая, но если б он не вминал меня в дерево, я, определённо, упал бы. Хотелось обнять его, да что там — схватить, но он держал меня так крепко, что я не мог высвободить рук.       Вдруг до меня долетел тихий шорох шагов и голоса, слишком близкие, чтобы оправиться и сделать вид, что и мы просто гуляем. Женя их тоже услышал, потому как молниеносно вдавил меня ещё сильнее и сам прижался ко мне, прячась в тени большого дерева, замер у меня рядом с ухом. Я слышал его тихое взволнованное дыхание и, казалось, — даже стук его сердца. Мимо прошли двое очевидно поддатых мужчин, громко обсуждая барахлящий мотор «полуторки», какого-то неразумного начальника участка и чью-то мать. Голоса их затихли вдали, но Женя ещё с минуту держал меня, не давая вырваться. Наконец я почувствовал, что он расслабился, и смог нормально дышать.       — Липа, — вдруг тихо сказал Женя.       — Что?       — Это липа, — он кивнул вверх.       Я задрал голову. Старый, покрытый толстой, изрезанной глубокими морщинами корой ствол уходил куда-то в темноту и раскидывался сверху, на фоне звёздного неба, еле различимой кроной, как шатром. Тонко пахло липовым цветом.       — Эта липа здесь и в моей юности была, — продолжал Женя. — Кажется, точно такая же. В закатном солнце она всегда золотилась, как в дымке, когда цвела. И кусты жасмина были. Я не знал, что они столько живут. Может, это уже другие… Они всегда светились в темноте и пахли, ночью куда сильнее, чем днём. И горящее окно. Только абажур теперь зелёный, а был розовый.              Он тяжело уложил голову мне на плечо, но практически сразу же сполз куда-то вниз и вдруг встал на колени, прижался к моим ногам. От неожиданности я опешил, но машинально зарыл пальцы в его волосах, и Женя приник плотнее.       — Ты хочешь сейчас… здесь?.. — уточнил я.       — Как скажешь, — бархатно проворковал Женя, закогтив мои ноги сквозь штанины, и я чуть не потерял самообладание, но удержался.       — Хороший мой, тут ведь ходят, сам видишь… — я ласково погладил его по голове, хотя эти слова сложно дались мне самому.       Женя поднялся и серьёзно взглянул мне в глаза.       — Тогда что? — он слегка склонил голову на бок.       — Пойдём со мной, — решил я, плотно погладил его по загривку, провёл пальцем по губам и услышал, как он вздохнул. — Я возьму тебя домой.       Сказать оказалось проще, чем сделать. Я взял его за руку, отошёл от липы и тут же беспомощно закрутил головой. Будь хоть немного светлее, Женька бы помер со смеху.       — Евгений Петрович, — сказал я, прозаично понизив голос и нервно наминая Женину ладонь. — Я возьму вас домой, но я не помню, как туда идти.       Женя неромантично, предательски-довольно фыркнул, схватил меня за руку покрепче и, ни слова не говоря, нырнул прямо в кусты жасмина, за которыми оказалась тропинка, петляющая между чужих штакетников. Он уверенно влёк меня за собой, а я еле поспевал, поскальзываясь на влажной глине. Уже не только штанины, а и полы моего пиджака были в росе. Наконец, Женя вышел на широкую улицу, отпустил мою руку и остановился, выжидательно глядя на меня.       — Ну?.. — спросил я в замешательстве. — Куда дальше?       Женя молча кивнул на противоположную сторону улицы. Я сделал пару шагов и увидел нечто до боли знакомое. Две сосны, густой кустарник по забору — цветущий шиповник, упрятанная в шиповнике калитка, виднеющийся между кустами и яблонями невысокий дом с мезонином. Наш дом!       — Ты что же, негодник, знал, что здесь есть ход?       — Ну конечно, знал, — усмехнулся Женя. — И вообще, мы сделали круг.       — Я совершенно не ориентируюсь в темноте, — горестно проговорил я. — Должно быть, ужасно глупо выгляжу.       — Брось. Ты здесь всего две недели, второе лето, и то не подряд. А я тут всё облазил вдоль и поперёк в своё время. Да и вообще… Какая разница?..       — Ты не считаешь меня глупым? — зачем-то спросил я.       Женя остановился и серьёзно посмотрел мне в лицо.       — Нет, конечно. Ты один из умнейших людей, что я встречал, — он улыбнулся, вдруг взял сразу обе мои руки и поднёс их к губам. — Ты иногда такой мышоночек.       От лёгкого прикосновения у меня в груди потеплело.       — Мама иногда звала меня «Mäuschen», — вздохнул я. — Так что ты угадал.       — У меня в детстве однажды пару недель жила полевая мышка. Я её у кота отнял. Я знаю, о чём говорю.       — А потом?       — Потом я как-то выпустил её погулять на травку, она и убежала, — засмеялся Женя.       — Ну, я не убегу. И даже напротив. Что-то мы заболтались, друг мой, а я ведь обещал тебя привести домой, — я покрепче обнял его за талию и повёл к калитке, теряющейся среди зарослей шиповника.