Ткань бытия

      От осознания катастрофы тоскливо ныло в груди. Нужно было срочно что-то делать, хотя бы для того, чтобы от бездействия не сойти с ума. Орудийный расчёт, кажется, с произошедшим уже смирился и безразлично курил, сидя у окопа прямо на земле. Всё, что мог, Евгений сделал: приказал им привести в негодность орудие, и только. Остальные куда-то исчезли.       Снаряды кончились, немцы взяли в кольцо. Не было даже патронов для винтовок, а в одиночку отстреливаться из револьвера можно было бы только при попытке отступления, но отступать тоже было некуда. Как оказался со своим взводом отрезан от остальных, Евгений, как ни силился, не мог понять. Снялись ли остальные с позиций ночью, не предупредив, упустили ли что-то, а итог был один: полная дезориентация, отсутствие снарядов и поддержки, немцы, наступающие со всех сторон. И где разведка? От сырости, нервов и бессчётных папирос напал кашель. Теперь казалось, что так было всегда: холод, слякоть и осенняя грязь, застывшее серое небо, полное неведение относительно обстановки, долетающий издалека, но всё ближе и ближе, бессмысленный ружейный огонь. Поскальзываясь на мокрой глине, Евгений дошёл до окопа телефонистов. Несколько раз всё же упал, приходилось хвататься за осыпающиеся и оползающие стены, и, пока дошёл, приобрёл вид совершенно непотребный, но на это было уже плевать. Телефониста носило чёрт-те где. Зато неожиданно нашёлся командир, почему-то первой батареи.       — Провода перерезаны, — сообщил он, меланхолично ответив на приветствие. Тонкие пальцы его поигрывали мундштуком с незажжённой папиросой.       — Где ваша батарея, господин подполковник? — спросил Евгений. — Что происходит?       — Вы сами видите, господин штабс-капитан, что происходит, — смутно ответил он и подозвал вестового, которого Евгений сперва не разглядел в полумраке. — Будем ждать, пока подойдут. Потом сдадимся.       В руке вестового с серным шипением вспыхнул огонь, подполковник, не торопясь, прикурил и закрыл глаза. Сердце билось так сильно, что было больно. Не выдержав слабости в ногах, Евгений прислонился к стене.       — Господин подполковник… Не попробовать ли прорваться?       — Без патронов? Предлагаете закидать их грязью?       Решимость придала сил.       — Позвольте я разведаю? Здесь лес в двух верстах. Если продержаться до ночи, а там попробовать…       — Они будут здесь через четверть часа, если не раньше. О какой ночи вы говорите? — проговорил подполковник и поморщился, будто его мучила мигрень, а тут ещё Евгений лез со своими глупостями.       Представить себя в плену не было сил. Не было их и на то, чтобы ещё полчаса сидеть в бездействии и ждать, как овца, своей участи. Голова кружилась. Ещё не зная до конца, на что, но Евгений решился. Бросить своих подчинённых и попробовать бежать он не мог, но выход всё же был, хоть и поганый. Или всё-таки попробовать разведать? В любом случае следовало взять коня и отъехать подальше.       — Разрешите идти, господин подполковник?       Евгений козырнул и хотел было идти, но был остановлен властным жестом.       — Стойте, Алексеев. Сдайте мне ваш револьвер.       — Что? —Евгений замер, встретившись с холодным взглядом.       — Не заставляйте меня повторять.       Велик был соблазн наплевать и на приказ, и на подполковника с его странным фатализмом, и нарушить его, в первый и последний раз. Евгений медлил и касался спиной дощатой стены окопа, от которой резко пахло хвоей и свежей древесиной. Момент, чтобы красиво уйти, был упущен. Уходить некрасиво, убегать, как растерявшийся мальчишка, было глупо. С ожесточением Евгений расстегнул кобуру, положил наган на стол, еле удержавшись, чтобы не швырнуть его, и вытянулся по струнке у стены, не встречаясь с подполковником взглядом.       — И патроны.       Евгений, не чувствуя уже решительно ничего, выложил и немногие оставшиеся патроны. Чтобы разоружать офицера в такое время, надо было быть безумцем, а возможно, он действительно тронулся на нервной почве, но от комментариев Евгений воздержался. Подполковник между тем осмотрел наган, тщательно и неторопливо разрядил и протянул обратно Евгению.       — Возьмите. Мне не нравится ваш настрой, господин штабс-капитан. Своей стрельбой вы, я вижу, готовы так или иначе натворить глупостей. Так будет спокойнее.       — Вы не оставляете мне возможности не запятнать свою честь.       — Я отвечаю за личный состав. В том числе за вас. Рассуждения о чести оставьте для гостиных.       С безразличным лицом Евгений принял револьвер и убрал в кобуру, отошёл в угол и опустился на сколоченный из досок ящик. Разбирала дрожь. От ощущения одиночества, безвыходности и полного краха ничто уже не спасало. Онемевшими пальцами он достал папиросу, размял и закурил, глядя в сырой, истоптанный глиняный пол.       Так и сидел до тех пор, пока немецкие выкрики и стрельба не приблизились. Вестовой по приказу командира привязывал к жерди чистую нательную рубаху. Потом подполковник в сопровождении вестового вышел из окопа. Было слышно, как он обходит расчёты орудий и ездовых, приказывает сдаваться. Немецкая речь раздалась совсем близко, зачавкали по грязи десятки сапог, но выстрелы прекратились. Отчаяние комком подступало к горлу, хотелось — пусть малодушно, — но бежать, хотя бы попытаться пробиться, но теперь уж точно было поздно. Выходить же навстречу самому и сдаваться было унизительно. Не шевельнувшись, Евгений курил папиросу за папиросой, сидя в углу, и ждал, пока за ним придут.       В окоп заглянули несколько германских нижних чинов с винтовками, все какие-то серые, что-то закричали. Обращались они, верно, к Евгению, но он не понимал и не желал понимать, чего они хотят. Забившись в угол, он спокойно курил, с отвращением глядя на вошедших.       Один из них указал на кобуру, что-то проговорил. Вставать Евгений и не думал, попытались поднять и вывести наружу силой. Понимая всю глупость и безнадёжность, Евгений всё же взялся отбиваться. Мелькнула мысль, что он-то им не сдавался, белого флага не выбрасывал и рук не поднимал, и может быть они пристрелят его, и это будет лучше плена. Немцы же вместо этого осторожно скрутили и выволокли наружу, стали звать кого-то. Накатила душная тяжесть. Неторопливо подошёл их командир, холёный оберст-лейтенант. Евгения держали перед ним как мокрую курицу, растрёпанного и вывалянного в грязи, и наперебой что-то докладывали, но пара небрежно брошенных оберстом слов заставила отпустить, а после он снова что-то проговорил, обращаясь к Евгению. Интонация была вопросительная, какая-то смутно знакомая, но что толку? Ни одного понятного слова Евгений всё равно не разобрал, да и мыслями был далеко. Всё ещё трясло, не от страха, а от смертной тоски и злости на подполковника.       Оберст-лейтенант неожиданно приблизился вплотную, зачем-то ухватив за плечи, и Евгений машинально отступил, снова наткнувшись спиной на стену окопа. Со стуком сорвались и посыпались комья земли, а во рту появился металлический привкус. Немец подался вперёд и поцеловал в губы, крепко, уверенно, будто делал так всю жизнь.       Тут Евгений, окончательно озверев, рванулся из его рук, а потом, не замахиваясь, коротко и сильно ударил его в лицо. Немец отшатнулся в сторону, а за Евгения схватились уже десятки рук — казалось, все нижние чины германской армии сбежались, сбившись в кучу, толкнули на землю, на грудь навалилась мутная тяжесть. Задыхаясь и теряя сознание, Евгений вздрогнул и проснулся.       Рассвет окрасил стены спальни оранжевым. Генрих сидел рядом, прижав ладонь к лицу. Потом он медленно, осторожно отнял её, оглядел, и трагично шмыгнул носом.       — Ты обалдел, Жень. По твоей милости мне теперь ходить с синяком.       Сознание потихоньку возвращалось, но ощущение от сна было живо, тяжело давило на грудь и на голову, путало мысли. Сердце всё ещё бешено колотилось.       — Чёртовы немцы, — пробормотал Женя, доставая часы. — Пять утра…       — Я уважаю тебя, но логика твоих действий порой мне недоступна, — сказал Генрих с обидой в голосе. — Пять утра — самое время, чтобы вдруг невзлюбить немцев и выместить это чувство на мне? Раньше я не замечал за тобой…       — Прости, — Женя сел, погладил его по лицу, и Генрих прервал свою тираду, с наигранно несчастной миной подставился под ладонь. — Мне приснилось, что я попал в плен.       — А как же! — оживился Генрих, мигом забыв про синяк, и весело заблестел глазами, обхватил Женю за пояс. — Вы у меня в плену, офицер.       — Ну ну, началось… — Женя вывернулся из его рук и встал. — Ты целовал меня?       — Ты так скулил и брыкался во сне… Я хотел тебя успокоить. И вот, получил.       Женя прошёлся по комнате. Накатившее чувство было непривычным, и казалось, что какая-то часть души всё ещё там, во сне.       — Мне очень давно не снилась война, — признался Женя. — Уже лет восемь, наверное. Так странно…       — А ну забудь немедленно! Знал бы ты, что мне иногда снится…       — Непристойности какие-нибудь, — предположил Женя.       — Да ну тебя, — Генрих засмеялся. — Иди сюда, я тебя отвлеку.       — Да? — с сомнением проговорил Женя, не торопясь подойти.       — Да. Иди же сюда скорей.       Чувствуя, что ещё немного, и его затянет в пучину навеянных сном воспоминаний и сожалений, Женя вернулся в постель, и Генрих тут же обнял его, прижал к себе, и в груди действительно потеплело.