Ткань бытия

      Шары с приятным, звонким стуком сталкивались, будто чокаясь друг с другом, влетали в лузы. Случались, впрочем, и киксы. Навык подрастерялся: не играл, кажется, с Калуги, да и там особенным любителем никогда не был, неизменно проигрывал штабс-капитану Гусеву и поручику Соболевскому, что каждый вечер проводили в собрании за бильярдным столом. Для них это была страсть, для Жени — лишь способ приятно провести время. Немногие приёмы, которым они учили, — и те позабыл, и выручали теперь лишь твёрдая рука да меткий глаз. Генрих, правда, играть и вовсе не умел: долго переминался, пытаясь принять удобное положение, целую вечность примеривался, хмурился, потом наконец бил — и чаще всего неудачно. Иногда Женя нарочно поддавался ему, не попадал, оставляя шары в таком положении, чтобы Генрих легко мог забить. Тогда он радовался, как ребёнок, и глаза у него довольно сияли.       Он и предложил сыграть. Сам-то Женя взглянул на бильярдный стол мельком, раздумывая больше, чего бы выпить, да как бы удобнее уйти от беседы с наиболее назойливыми знакомыми Генриха.       — Ты умеешь играть? — спросил тогда Генрих, с любопытством блестя глазами и предупредительно касаясь руки.       — Немного, — бросил Женя.       Стол был как раз свободен. Уступить Генриху и сыграть с ним было приятно. В зале было накурено, шумно, вспоминалась Калуга, собрание и почему-то Володя, и самому хотелось закурить за компанию, но было нельзя.       Как ни поддавался, Генриху удалось забить лишь два шара.       — Вы нарочно отвлекаете меня, Евгений Петрович, — досадливо сказал Генрих, в очередной раз промахнувшись. — Перед тем, как ударить, вы так красиво изгибаетесь, что у меня начинают дрожать руки, и, когда очередь доходит до меня, думать я уже ни о чём больше не могу. Где уж тут попасть.       Кто-то из услышавших Генриховых приятелей одобрительно захихикал. Женя сердито нахмурился и стрельнул глазами на Генриха. Тот своей шуткой был весьма доволен.       — Вы просто не знаете, что такое деривация, Генрих Карлович, — прицеливаясь, ехидно произнёс Женя. — Вам бы делать на неё поправку.       Генрих, который не знал ни что такое деривация, ни того, что её у бильярдного шара быть не может, промолчал. Когда снова пришла его очередь, он сосредоточенно навис над столом и прищурился, размышляя, как лучше ударить.       — Вы попробуйте непрямой наводкой, Генрих Карлович, — мурлыкнул Женя, подходя и вставая рядом. — Вам принести угломер?       Генрих, не отвечая, нервно ударил. Биток вылетел со стола и со стуком ударился об пол.       — Не пойму, что у вас за снаряды, — весело прищурившись, фыркнул Женя. — Вроде шрапнель, а действует как бронебойный. Бейте, я вам уступаю следующий ход.       Выпрямляясь, Генрих взметнул на Женю быстрый взгляд, убрал упавшую на лоб прядь и молча взялся за кусок мела, принялся старательно натирать ладонь.       — Руку-то зачем? — забыв про ехидство, Женя смеялся уже искренне. — Вы рукой хотите играть?       — Мм… Угу, — довольно пробормотал Генрих. — Вы долго намерены меня дразнить?       — А вы меня?       — А я вас не дразню, — вполголоса заявил Генрих, подошёл вплотную, украдкой неожиданно шлёпнул по бедру и, приблизившись к уху, добавил совсем тихо. — Вредный мальчишка.       Вспыхнув, Женя незаметно обернулся — не заметил ли кто этого бесстыдного вопиющего шлепка. Но нет, все были заняты разговорами, и даже те немногие, кто следил за неумелой игрой, отвлеклись, видя, что она приостановилась. Нахмурившись, Женя вновь повернулся к Генриху, собираясь высказать ему всё, что думает о его поведении, как вдруг замер.       — Генрих! — прошипел Женя. — Генрих!       Скосив глаза, попробовал незаметно заглянуть себе за спину. Отпечаток пятерни вызывающе белел на тёмных галифе пониже спины.       Было уже не до разбирательств. Молясь, чтобы никто не обратил на него внимания, Женя быстро проследовал к ближайшему дивану и с облегчением сел. Благо, в зале было сумеречно, и можно было надеяться…       Генрих, предатель, не заставил себя ждать.       — Так вы согласны на ничью, Евгений Петрович? — насмешливо спросил он, присаживаясь рядом.       — Бессовестный, — тихо сказал Женя, игнорируя бокал с вином, который Генрих для него принёс.       — Вы задразнили меня до невозможности. И потом, сами же сказали: «бейте, я вам уступаю ход».       — Ты первый начал дразнить меня, да ещё при свидетелях. Лучше думай теперь, как домой пойдёшь. Без меня ты ведь вряд ли уйдёшь, а я отсюда не встану.       Генрих вздохнул и отпил из своего бокала.       — Это пустяки. Никто и внимания не обратит, ты же видишь, как все заняты собой. Кроме того, ты мог сам машинально вытереть об себя руку…       — Не имею привычки вытирать руки о задницу, — мрачно фыркнул Женя.       — Тогда встань, я помогу тебе отряхнуться, — лукаво предложил Генрих.       Женя прикрыл глаза.       — Я хочу курить. Сейчас я позову сюда Петровского. Вон он стоит. Попрошу у него папиросу. И только попробуй мне мешать.       — Женя! — Генрих обеспокоенно заёрзал, и руки снова коснулась холодная ножка бокала. — Мы сделаем так. Ты будешь сидеть здесь. А потом, когда пойдём домой, я принесу тебе твою шинель, прямо сюда.       — А если б сейчас было лето? — хмыкнул Женя.       — А дома ты получишь контрибуцию, — будто не слушая, игриво понизил голос Генрих. — Обещаю, она тебя устроит. К тому же, ты ведь выиграл. Прости меня, дурака. Мир?       Не торопясь ответить, Женя слушал, как взволнованно Генрих дышит у самого уха. И право, если б не свидетели, даже в голову бы не пришло обижаться на него…       — Ну хорошо, — сказал он наконец, открывая глаза и принимая бокал. — Мир. Но играть я с тобой больше не буду.       — А если я очень-очень попрошу? — засмеялся Генрих. — Кто же научит меня, если не ты?