Ткань бытия

      От спёртого, прокуренного воздуха слегка кружилась голова, но папироса, дымящаяся меж пальцев, будто бы приносила облегчение. Второй рукой Смирнов небрежно держал карты.       Карта пришла неплохая. Туз, король, валет пик, туз и король бубен, король и дама треф, да ещё пиковая мелочь… Вполне можно было сыграть. Соболевский чему-то довольно ухмылялся, но у него уж всяко карта хуже. Павлов мрачно хмурился, но пока не пасовал. Нет, сыграть, определённо, можно…       Доносящийся из дальнего угла комнаты гитарный перебор отвлекал, не давал сосредоточиться. Мягкий баритон отвлекал ещё сильнее. Помимо воли взгляд то и дело от карт скользил к его обладателю, что с грацией актёра провинциального театра то склонялся к грифу, то откидывал голову назад, скроив драматично-печальную мордашку.       Руки пожатье, полуслово       А в доме тихо, нет огня,       И только с неба голубого       Луна светила на меня…       — Поручик, вы определитесь — у вас небо голубое или луна? — Смирнов залпом опрокинул рюмку коньяка, поморщился. — Семь пик.       В дальнем углу на секунду замолчали, потом кто-то сдавленно засмеялся и зафыркал, и музыка полилась вновь.       — Трефы, — с раздражающе-польской интонацией промолвил Соболевский, на секунду задержав цепкий взгляд на лице Михаила Викторовича.       — Пас, — коротко бросил Павлов и затянулся.       — Бубны.       — Пас.       Ухмыльнувшись, Смирнов потянулся за прикупом, но в голову лезло упрямое: «А на столе она лежала, скрестивши руки на груди», лез чуть дрожащий от страсти голос, так что впору было заткнуть уши. Увы, сидел прямо напротив, и достаточно было поднять голову, чтобы лицезреть Алексеева, вальяжно развалившегося на стуле, сгрудившихся рядом прапорщиков, Красильникова, пристроившегося с папиросой на подоконнике. Лицо последнего выражало поистине неуместную нежность. Заставив себя отвести взгляд, Смирнов вернулся к картам.       — Восемь пик, — объявил он, сбрасывая.       Прозвучавшее почти хором «вист» прошло мимо слуха. Поймал себя на том, что упорно смотрит на светлую, аккуратную руку, нежно перебирающую струны. Раздражение на себя самого за то, что это трогает, становилось нестерпимым. Хотелось зарычать сквозь зубы, ещё пуще хотелось вцепиться в поручика и потрясти его хорошенько, сжать так, чтоб он заткнулся наконец, отчего — одному богу ведомо. Как назло, будто чувствуя это, Алексеев обратил к нему свой нахальный взгляд, безразлично скользнул по лицу и как-то особенно ухмыльнулся, с тщательностью выводя про «пускай на небе будет тёмно, как на душе моей темно». Не будь он столь глуп, подумалось бы, что он всё знает и нарочно издевается. Едва не выругавшись, Смирнов вернулся к картам.       Некоторое время было тихо, и две взятки пришли сами собой. Но стоило Михаилу Викторовичу задуматься, как бы вернее взять третью, как тишина взорвалась неумолимым:       «Чудная роза розу ласкала,       Фиалка к фиалке цветки простирала       Сирень сладострастно сирень целовала       Лилия лилии что-то шептала», в конце сводящимся к опасному бархату.       Не в силах совладать с собой, Смирнов снова поднял голову. И напрасно. Алексеев бесстыдно-влюблённо пялился на Красильникова, встречая столь же откровенный мечтательный взгляд. От подобного вопиющего бесстыдства стало душно, несмотря на распахнутое настежь окно, в которое влетала июльская предвечерняя сырость.       Увы, это были цветы       А не я и не ты…       Томное, задумчивое прикрытие глаз на последней строчке смотрелось донельзя дёшево, и почти вывело из себя. Мало того, что ведут себя так, будто им всё позволено, так ещё и не стесняются ничерта. Оба, оба друг друга стоят. Давно бы взыскание объявить обоим, да пока не за что. И некому, оба подлизаться к начальству умеют, и всё им с рук сходит. Взять хоть недавнее, когда оба чуть не в голос ржали перед строем во время исполнения полковым оркестром марша «Дни нашей жизни», бездарного, надо сказать, и всё же… А уж то, что они чуть ли не за ручку при всех ходят — вопиюще. Мысль, что охотно и сам водил бы его за руку, Смирнов сейчас предпочёл отмести.       — Чёрт знает что, — процедил он. — Приторная пошлятина. Как в борделе.       — Ваш ход, штабс-капитан, — напомнил Павлов.       В углу переговаривались. От непонятно откуда взявшегося волнения Смирнов упустил очередную взятку, и без того дрянное настроение ещё больше испортилось.       Оружьем на солнце сверкая,       Под звуки лихих трубачей,       По улице пыль подымая,       Проходил полк гусар усачей.       А там, чуть подняв занавеску…       Приходилось делать над собой усилие, чтобы думать об игре, а не о нарочито-разухабистом, насмешливом голосе. Казалось, что эту непотребщину выбрали для исполнения специально.       — Господин Алексеев, у вас на удивление низкопробный репертуар, — не выдержал наконец Смирнов. — Не удивлюсь, если вскоре вы опуститесь до шансонеток и станете выступать в кафе-шантанах.       Марш прервался. Предчувствие скандала и стычки приятно щекотало загривок.       — Послушайте, Михаил Викторович… — в наступившей тишине начал было Павлов.       — Если хочешь, моя ты радость, — после секундной паузы невозмутимо и плавно начал Алексеев, смешливо переглядываясь с Красильниковым. — Да со мною погулять…       Всё это звучало откровенной насмешкой.       «Нет, нет, нет, я не хочу, нет, нет, нет, нет, я не хочу, » — не менее насмешливо подхватили прапорщики.       Павлов тоже что-то довольно замурлыкал себе под нос, удобнее расправляя веер карт.       Если б не был уверен, что они не знают, воспринял бы это как издёвку и прямое оскорбление. А что, если знают? Даже Алексеев, уж на что недалёк… Мог и почувствовать что-то.       Больше всего его хотелось теперь схватить, вцепиться в его мягкие, затянутые в китель бока, заглянуть в зелёные глаза, так, чтобы ушла из них наконец эта глупая наглая усмешка, и это лживое выражение невинности и непонимания тоже ушло. И губы, тонкие, мягкие, чтобы не улыбались больше столь неподобающим образом. А только — чтобы поддавались и целовали в ответ. А может быть, только замерли и не сопротивлялись… Насколько же было спокойнее и лучше, пока он валялся в госпитале!       — Господа, здесь слишком шумно, — объявил Смирнов и встал. — Я не могу сосредоточиться.       — А как же партия? — возмутился Соболевский. — Полно вам. Что вы взъелись?       — После доиграем. Прошу извинить, — Смирнов слегка поклонился и вышел на улицу, не слушая удивлённых реплик, несущихся в спину.       На крыльце он остановился и прислонился к стене, успокаивая дыхание. В вечернем небе носились ласточки. По пыльной улице гнали коров. Из окна снова неслось что-то невообразимое.       На душе было пакостно.