Ткань бытия

      Под вечер, когда совсем почти смеркалось и последние лучи солнца окрашивали полотнища палаток в оранжевый, отошёл от лагеря в луга, подальше от изъезженных пыльных дорог, и сел прямо на траву в зарослях донника и клевера. Кузнецы к ночи надрывались, и от их рассыпчатых трелей тёплый, медово пропахший донником воздух казался прозрачным и густым.       Евгений сорвал несколько белых соцветий и поднёс к лицу. Запах ассоциировался с Генрихом, как ассоциировалось с ним вообще всё то немногое, что было здесь тонкого, нежного и чистого. Вопреки привычке даже не хотелось курить под эти мысли, чтобы не заглушать запаха цветов. Евгений сорвал и крупную, ярко-розовую головку клевера. Она пахла сладко, с едва заметной горчинкой в послевкусии.       Маленький импровизированный букетик так и остался тепло зажатым в кулаке, и выбросить его было жаль.       Писем от Генриха не было довольно давно, но Евгений пока что решил не волноваться. Вести, что получал из Москвы, не вызывали опасений, майских событий не повторялось. Последнее письмо от Генриха было полно милой легкомысленной болтовни без тени тревоги. Может быть, занят. А может, просто наскучило писать почти случайному знакомому, что вполне понятно. Два письма, что успел получить от него, лежали в нагрудном кармане, но доставать и перечитывать их не было нужды: и так помнил их почти наизусть. Хотя всё равно тянуло периодически взглянуть на милые, идеально ровные строки, написанные убористым, косым и аккуратным — не в пример собственному — почерком. И знать, что где-то далеко существует иная жизнь и где-то живёт Генрих, тоже было приятно. Это грело.       А дни были трудные. К общим неудачам добавлялись впечатления локального характера. Взять недавнее: в бою, случившемся третьего дня, оторвало ноги фейерверкеру Савельеву, толковому унтеру из рязанских крестьян. Евгений видел его ещё живым, просящим пристрелить, но рука так и не поднялась, хотя всё было ясно — снарядил ненужных санитаров с носилками, во время погрузки на которые тот и помер. После того же боя у позиций третьей батареи видел прапорщика Алябьева, с которым в прежнее время перекидывался парой фраз при встрече, и которому теперь снесло полголовы. Унести его так и не успели. Как о таком писать Генриху? Да и не стоит, хоть он и врач. И даже не потому не стоит, что он гражданский. А просто… Никому бы не стал, но Генриху — особенно, будто хотел оградить его от того, о чём он и так знает, да и наверняка видел нечто подобное не раз, хотя и при других обстоятельствах.       Больше, вот уже как год с начала войны, удивляло другое — собственное спокойствие. Неисчезающее желание нюхать донник и клевер, да и вообще обращать на них внимание. Петь романсы, думать о хорошем и будничном, о том же Генрихе. Удивляло лето и буйство жизни, удивляли птицы и кузнечики, удивляли цветы и травы, на которых даже не сразу заметна кровь. И хорошо, если б только кровь. И неуместно, именно неуместно смотрелась смерть — да что там, убийство, — на этом цветущем фоне, и много думалось в такие часы, но чувствовалось — мало. И получалось даже смеяться в тот же вечер над дурацкими шутками Никольского, и от котлет не тошнило, и спалось хорошо. И было так с самого начала, с самой первой смерти, что увидел на войне. Задавался вопросом — то ли с ним самим что-то не так, то ли это нормально, и включается некая защита, чтобы не сойти с ума. Глядя на других, приходил в выводу, что верно скорее второе, и всё же собственная чёрствость удивляла. Но Генриха примешивать к этому не хотелось в любом случае.       Задумавшись, Евгений следил, как по голенищу сапога вверх бежит муравей. Подцепив муравья на травинку, отбросил его подальше. Вспомнилось, как сидели с Генрихом на траве у пруда в Сокольниках, всего каких-то два месяца назад, и смотрели на лебедей — тогда ещё Генрих сравнил его с лебедем, и сам же, вероятно, уже минуту спустя этого не помнил, а Евгений запомнил. Вспомнилось и то, что было дальше, и сладко, томительно и тоскливо заныло внутри.       Пальцы уже было потянулись к нагрудному карману за письмом, как за спиной зашуршало. Привычно насторожился, уронил руку на кобуру, но ещё по приближающимся шагам отчего-то узнал Володьку, и точно. Подошёл, всколыхнув травы, от чего медвяный дух разлился сильнее, упал рядом.       — Я тебя везде искал. Не против, если с тобой посижу?       — Нет конечно.       — Устал, — Владимир завалился на спину и подложил руки под голову, закрыл глаза.       В зубах вместо папиросы была травинка-мятлик. Вспомнилось, как в детстве гадали на таких: петушок или курочка. Зажмёшь стебель в пальцах, срываешь семена и смотришь, какой получился хвостик. Если гладенький и ровный — курочка, если с одним длинным концом — петушок.       Карман у Володьки интригующе топорщился.       — Что это у тебя? — лениво спросил Евгений.       Володька хитро приоткрыл один глаз и жестом фокусника выудил из кармана бутылку красного.       — Откуда? — спросил привычно, хотя более привык к тому, что выпивка регулярно появляется будто из ниоткуда, и сам умудрялся как-то доставать.       Вместо ответа Красильников вытащил из другого кармана штопор.       — Говорю же, тебя искал.       Пили из горла, по очереди, как когда-то в лагерях Красного Села десять лет назад. Будто бы и ожидали тогда всего, что было теперь, и готовились к этому, а всё равно — покажи всё это им тогда… Оттуда, издалека, всё виделось иначе. В чём-то чище, в чём-то осмысленнее. Романтичнее.       — Я решил после войны в отставку уйти, — сказал вдруг Володя. — Хозяйство своё завести, коней, коров, ну и кого там ещё полагается. А сам буду стихи да картины писать. Хватит с меня. Отвоевался. Это закончу — и всё. Папаша, царствие ему небесное, и так уже должен быть доволен.       — Не затоскуешь?       — А чёрт его знает. Но всяко лучше, чем теперь.       Он всё-таки задымил, в темнеющее сиреневатое небо поплыли молочно-белые клубы.       Нечего было ответить. Собственное «после войны» виделось слишком туманно и зыбко, и пока что будто не несло в себе смысла. Слишком многое перевернулось за последние три года, и особенно — за последний год. Возвращаться особенно не к чему, и нового ничего не созрело. Пустота. Только и есть, что звенящее, отравленное бесконечными смертями, неправильной любовью, бесконечно же дорогое «сейчас». А что дальше — кто его знает. В расслабленном вином сознании даже всколыхнулась на миг дурная мысль: рассказать Володьке всё как есть, но через миг уже отказался, до того она показалась смешной и глупой. Ведь не был таким даже десять лет назад, когда это оказалось бы почти естественным, не стоит теперь начинать. Да и что в этом чувстве — самому толком не разобрать.       Барахтался на тонкой грани. Тянуло на пьяную откровенность, но так и держался, только уткнулся лбом Володьке в плечо. От человеческого, родного тепла становилось легче, утихала исподволь давящая боль в груди, и становилось легко дышать.       — Дослужись хоть до капитана, а там уходи, — усмехнулся Евгений. — Всё же звучит солиднее.       — Предчувствую, эта дрянь затянется так, что и до генерала успею дослужиться, коли не убьют.       — С другой стороны, это интереснее, чем делопроизводство, которым мы занимались в Калуге.       — Тоже верно.       — Я думаю, что после войны, если буду жив, останусь в бригаде. Как раньше уже не будет — ну так что ж. Значит, пусть будет по-новому. Я имел возможность убедиться, что ни к чему другому не годен. Даже к семейной жизни.       Над лугом плыл сизый туман. Щурясь, Евгений вдыхал сырой воздух, пропахший горькими травами и дымом, и голову вело. Хотелось то ли немедленно бежать куда-то, то ли немедленно рассказать всё Красильникову, то ли уснуть.       — Тревожно мне что-то, — вздохнул, ощутив, как холодная сырость расползается по спине. — Тоскливо.       Хотел было подняться, как горячая Володина рука легла на плечи, и к лицу оказалась поднесена полупустая бутылка.       — Орлик мой что-то хромает, — озабоченно поведал Володя. — Перековать, что ли?       — Покажи лучше Шульцу, — сказал и хмыкнул от очередной неуместной ассоциации с фамилией полкового ветеринара. — Вдруг что-то серьёзное.       — Пожалуй, ты прав.       На темнеющем небе медленно проступали звёзды, и белел над горизонтом белый серпик луны.       — Есть два предложения, — проговорил Евгений. — Либо пойти сейчас к остальным, ужинать, играть в преферанс и спать. Либо взять коней и пойти пройтись. Может и Орлику полегчает.       — Второе, конечно, — фыркнул Володька.       — Тогда пошли сейчас, — Евгений резко встал, и голова всё же немного закружилась. — И захвати что-нибудь пожрать. Сегодня мне совершенно не хочется ночевать в лагере.