Ткань бытия

      — Тебе, безусловно, лучше, — сказал Генрих. — Долго ещё необходимы будут покой и уход, но я, как врач, за жизнь твою больше не опасаюсь. При условии, конечно, что ты будешь меня слушаться и соблюдать предписания. Увы, пока ты меня этим не радуешь.       — Устал, — вздохнул Женя. — От бессилия устал. Хожу с трудом. Чашку поднять — и то тяжело. На улицу не выйти, в баню не сходить.       Сидел с Генрихом на кухне, у окна. Пламя керосиновой лампы вздрагивало, мерцало, и задумчивое лицо Генриха по ту сторону стола в этой игре светотени становилось опасно привлекательным. Женя отвернулся.       — На улице тебе делать нечего, — отрезал Генрих. — Чашку я подержу, если что, пока сил не наберёшься. В баню тебе пока противопоказано, предложить не могу. Но вот… Голову вымыть, пожалуй, помогу. Если хочешь.       — О нет, — вздрогнул Женя, представив. — Что ты. Не стоит. Я потом сам.       Стоило только вообразить, как Генрих будет помогать ему мыть голову, и что-то внутри заныло. Нет, у них и без того слишком много теперь тактильного контакта, чтобы лишний раз так мучить себя. А учитывая, как опозорился перед ним осенью… Нет, лучше не вспоминать. Генрих забыл или сделал вид, что забыл, и лучше не провоцировать ничего, что могло бы напомнить.       Вымыть голову… Когда доползал до зеркала, старался не смотреть на свои засаленные всклокоченные вихры, только тщательно прилизывал их гребешком. Перед Генрихом в таком виде ходить, конечно, не хотелось, а что поделать? Он и без этого выглядит не лучшим образом — похудевший, бледный, под глазами тени, ходит, пошатываясь. Вымыть голову… Волосы тогда станут мягкими, перестанут так неаккуратно сваливаться в пряди, их можно будет нормально причесать. Может, и выглядеть стал бы чуть более сносно. И вообще, это быстро…       — А вообще ладно, давай. Если тебя не затруднит. Но как?       — Да очень просто! — просиял Генрих. — Погрею ведро на примусе, и всё. Потом встанешь на колени перед ванной, даже наклоняться не придётся, я сам всё сделаю.       — Боже, — Женя машинально прикрыл глаза рукой. — К чему так утруждать тебя?       — Нет уж. Я сам предложил, и это не обсуждается.       Он поднялся, взял ведро с водой и неотвратимо начал приводить задуманное в исполнение. Часы на стене оглушительно тикали, шипела вода, испаряясь с запотевших стенок ведра. Женя старался дышать спокойно, считал про себя и грыз палец. Только бы ничего…       Стыдно начало быть уже когда Генрих закатал рукава и подал руку, помог опуститься на колени, предусмотрительно подложив коврик. Ни один мускул его лица не дрогнул, он был спокоен и предупредителен — неужто и правда забыл? Или настолько великодушен? Или тогда показалось? А может, сознательно действует сейчас исключительно как врач, отметая всё личное? Как бы то ни было, руку его, скрепя сердце, принять пришлось, потому как по собственной постыдной слабости самостоятельно встать на колени сил не имел. Потом Генрих отпустил, и стало можно выдохнуть. Молчал и в глаза Генриху не смотрел, потом показалось — этим только сильнее выдавал себя.       — Ну? — вздохнул требовательно и устало, лишь бы что-то сказать.       — Наклони голову над ванной, — деловито велел Генрих. — Можешь опереться о бортик.       На голову мягко и приятно полилась тёплая вода, захотелось застонать от удовольствия.       — Не горяча? — спросил Генрих.       — Нет, как раз, — пробормотал Женя.       Дальше началось ужасное. Намылив руки, Генрих осторожно, даже преувеличенно осторожно коснулся волос и принялся пропускать их сквозь пальцы, мягко пожимать, массировать голову. Дыхание перехватило. Сердце тут же начало сдавленно и тяжело биться где-то в горле. Зажмурился до того, что перед глазами заплясали золотистые точки, а Генрих, ничего не замечая, — и слава Богу! — продолжал. За те дни, что лежал тут у него, придя в себя, со своими чувствами сумел совладать, да и не до них было, но теперь… Теперь хотелось схватить его ладонь и прижать к губам, обнять его колени, уткнуться в них лбом и так и сидеть, хотя бы так… От вкрадчивых прикосновений его едва не засыпал прямо здесь, на бортике ванной.       — У тебя такие мягкие волосы, — заметил Генрих, не прекращая гипнотизирующих манипуляций. — Ты как-то ухаживаешь за ними?       Издевается он, что ли? Или и правда ничего не заметил тогда, и это было простое совпадение? Да, пожалуй. Совпадение… А он, дурак, напридумывал… Но от этого не легче. Хотя нет, всё же немного легче. Сам-то про себя знал, что ничего не позволит себе, и было спокойнее…       — Нет, — как можно ровнее сказал Женя. — Только помадой мажу иногда.       К счастью, тему Генрих развивать не стал, но долго ещё мучил, кажется, куда дольше, чем было необходимо — решил чтоб наверняка, что ли… Или шевелюра Женина выглядела настолько уж грязной?..       Наконец, он стал смывать мыло, снова лил тёплую воду, которую черпал из ведра большой металлической кружкой. Сознание уплывало. Казалось, вместе с водой стекает болезнь и немощь, и даже дурные мысли насчёт Генриха уносились куда-то далеко. Смывая, Генрих опять зарылся пальцами в волосы, но было это теперь лишь приятно, и новых душевных терзаний не вызвало — привык, должно быть.       В душе стояла звенящая, блаженная тишина. Генрих взял полотенце, накрыл Жене голову, как священник на исповеди, и мягко стал вытирать. Тускло, таинственно и по-церковному горела керосиновая лампа. Только вот в этом грехе признаться Генриху, да и кому-то ещё, никогда и ни за что не смог бы. Ничего не оставалось, кроме как сдаться и разрешить себе чувствовать удовольствие — простое, безо всякого подтекста. Было невероятно спокойно, пусть временно, пусть всё иллюзия, но можно же хотя бы на секунду ей поддаться?..       — Ну, вот и всё, — весело сказал Генрих. — Вставай. Давай помогу.       — Подожди, — вздохнул Женя, желая немного прийти в себя. — Голова кружится.       На этот раз даже не пришлось врать.