Ткань бытия

      Лампу под потолком зажигали редко. Женя обычно не любил её слишком яркого света, пусть и смягчённого шёлком оранжевого абажура с бахромою. А теперь и у самого побаливала голова, и лучи, исходящие от неё, врезались иглами в виски, расплывались в глазах. Зажёг, искал что-то в шкафу… Что же… Ах да, искал справочник, нашёл, но что теперь от него толку. Встать из-за стола, чтобы погасить свет, не было сил.       Женина фигура мрачно проследовала по коридору сначала в одну сторону, до спальни, потом в другую. И снова. Его тигриный взгляд чуть исподлобья был между тем прикован к Генриху, и ясно, что весь этот променад преследует одну цель: не навязываясь, оценить состояние Генриха. Судил, видно, по себе: когда ему плохо, только попробуй подойти некстати, а тем паче пристать с расспросами. Наконец, остановился в дверях.       — Я могу что-то сделать для тебя? — голос глухой, будто у самого что-то случилось.       Да и случилось. У него тоже страшно сказать, как случилось, только ещё хуже: неопределённость, заставляющая нервы натягиваться и звенеть, как струна, не ослабевающая даже ночью. Но он либо приучился справляться, либо делает вид. Так или иначе, спокоен. Не как шесть лет назад. А вот у самого нервы ни к чёрту теперь, в том числе и из-за этого.       — Ну Женечка, что ты можешь ещё сделать? — Генрих устало усмехнулся. — Ты и так делаешь для меня всё, что можешь.       — Прежде ты относился к этому спокойнее, — заметил Женя.       — Сам не знаю, что на меня нашло. Он молодой был. И очень красивый.       Не боялся этого слова. Женя ревновать не станет, да и не стояло ничего за этим словом-то. Просто констатация факта. Хотелось добавить «чем-то на тебя похож», но не дай бог, не дай бог. Даже думать такое страшно, ибо слишком уж тонка грань, и суеверным поневоле станешь. А Женька и без того суеверен.       Женя оторвался от дверного косяка и подошёл, сел за стол напротив и устремил на Генриха тяжёлый взгляд. Потом, подумав, протянул руки и взял генриховы ладони в свои. На сей раз его оказались теплее, и намного. Свои были ледяными, даром что конец июля и жара на улице под тридцать, а ночи горячие и душные, как в тропиках.       — Не вини себя, — сказал Женя. — Ты себя не винишь?       — Нет, — Генрих высвободил руки, сцепил их в замок на животе и откинулся на спинку стула. — Я сделал всё, что мог. И для меня это было неожиданностью. Осложнения бывают, но столь резко и практически на пороге полного выздоровления — крайне редко. В подобном случае.       Женя промолчал. Он больше не спрашивал ни о чём, только смотрел в глаза пристально и тяжело. От зрачка, окружённого тонкой полоской охры, всполохами расплывалась зелень, будто кто-то капнул в воду араратской зелёной, а по ободку окружил травяной. Казалось, он без слов знает всё, что Генрих мог бы ему сказать.       А потом он встал и молча, под руки, потянул Генриха наверх, заставляя подняться. Когда Генрих повиновался, Женя как будто почти без усилия подхватил его на руки и понёс вон из комнаты, по пути локтем умудрившись щёлкнуть выключатель.       — Жень, сил нет, — извиняющимся тоном прошептал Генрих, оказавшись на постели, и вплёл пальцы ему в волосы.       Не ответив, Женя с ногами забрался на кровать и лёг, тяжело устроил голову у Генриха на груди, обвил его руками за талию. Горячее его тело почти обжигало. В тишине было слышно только его дыхание. Света он не зажигал.       Полежав так с минуту, Женя положил ладонь Генриху на грудь, под рёбра, и от неё мягкими волнами пошло тепло, отогревая сердце. Кроме него так умели только Алекс да его кот. Где они теперь? Уж сколько лет прошло… Почти семнадцать. Женя что-то тихонько и неразборчиво бормотал, судя по интонации — утешительное. Робко, неуверенно получалось вдохнуть полной грудью. Тихо дышал Женя. Тьма в комнате уже не казалась такой непроглядной, потихоньку становилось видно окно, кресло и шкаф. Рядом, совсем близко, спокойно билось любимое сердце. Боль нехотя отступала.       Тихой, мягкой жениной поступью возвращалось бессмертие.