Ткань бытия

      Этюд не шёл. Промучившись с ним около полутора часов, Генрих вздохнул и отложил кисть. Наспех набросанное распахнутое окно, за которым виднелся солнечный весенний бульвар, казалось неживым и вымученным, и вовсе не передавало того ощущения лёгкости и свежести, что призвано было передавать. Хотелось чего-то изящного и живого, может быть, даже в духе импрессионистов, а получалось невнятное, невыразительное пятно. Раздражало и масло, слишком плотное и тяжеловесное, и цвета, которые подобрал кое-как. Не то чтобы этюд был совсем плох, не бездарен даже, просто никакой. Дело было, впрочем, не в этюде. В этот вечер не радовало и не вдохновляло ничего, и писать-то взялся лишь затем, чтобы разбавить накатившую меланхолию. Пустые, тяжёлые разговоры в больнице тому виной или собственные непонятно откуда взявшиеся мысли — как знать. Не мысли даже — так, чепуха, вздор. Скорее всего, просто устал… Вот и этюд то ли не получался, то ли просто не нравился, и котлеты пригорели, и прелестный кузнецовский соусник — теперь таких не делают — ахнул об пол. Хорошо хоть, пустой. Лучше б было, натурально, вообще ни за что не браться, а спокойно посидеть и почитать, но даже и начатый недавно Гольдони не привлекал.       С преувеличенной осторожностью Генрих взял чашку, на всякий случай поддерживая второй рукой под донышко, глотнул остывшего чаю. Раздались лёгкие, уверенные шаги, вошёл Женя, и весь вид его свидетельствовал о том, что он только что славно поспал полтора часика и от подобной меланхолии нынче далёк. Подойдя поближе, он плотно и мягко провёл по волосам, за голову прижал к себе, поцеловал в нос.       — Ты грустишь? — слегка встревоженно спросил он своим милым глуховатым голосом.       — Так… Немного, — Генрих попробовал добавить в голос беззаботности, но вышло фальшиво. — Этюд не получается. Взгляни-ка.       Женя, чуть нахмурясь, придирчиво вгляделся в холст.       — А по-моему хорошо. Только я бы добавил светло-зелёного. И жёлтого. Где сейчас коричневый. И не разбавлял бы так сильно краску.       — Думаешь? — Генрих оценивающе прищурился и смешал указанные краски на палитре, положил с краю несколько небольших мазков и задумался. — Может, ты и прав. Не пойму. Но всё равно. Сегодня, пожалуй, мне лучше не браться за кисть. И вообще ни за что не браться. Я всё только порчу.       — Ты о чём? — непонимающе взглянул Женя.       — Да ну… — вздохнул Генрих. — Котлеты спалил. Соусник раскокал. Бог знает, что я ещё сотворю. Я сегодня не в форме.       — Котлеты нормальные. Самую малость передержал, — Женя взял Генриха за свободную ладонь и мягко поднёс её к губам, а потом отошёл к распахнутому окну, заложив руки за спину. — А соусник я тебе найду такой же или похожий… На барахолках такого теперь полно. У тебя случилось что-то?       — Ну что у меня может случиться, — снова вздохнул Генрих вытирая кисти о пёструю, заскорузлую от масла тряпку. — Глупая болтовня на работе, слухи, сплетни, иногда от этого очень устаёшь. Особенно когда нарочно смакуют всякую гадость.       — Что тебе наговорили? — Женя вальяжно развалился на подоконнике, привалившись спиной к откосу и подобрав одну ногу.       Вспомнилось вдруг отчего-то, как он приходил сюда давным-давно, когда ничего было ещё не ясно, когда он приезжал с фронта и заходил навестить… Окутанный тем же вечерним майским солнцем, что и сейчас. Такой же милый, такой же строгий и воинственный, стройный, ладненький.       — Ничего, — пробормотал Генрих. — Как обычно, какую-то чушь про аресты, про евреев, про то, кто с кем имеет интимные отношения, ничего особенного.       — Что, говорили про какие-то особые отношения? — осклабился Женя, по привычке небрежно попадая в самую суть. — Про содомитов небось?       В сущности то, что несли в ординаторской, ничего оскорбительного в себе как будто не содержало и было не более, чем обыкновенной дурацкой болтовнёй, но сам тон, этот ажиотаж и искусственно раздуваемый привкус скандальности и «перчинки», да и вообще подобные обсуждения даже вполне обыкновенных связей сильно раздражали. К тому же, присутствовать при этом, когда сам собственных склонностей хоть специально не афишировал, но особенно и не скрывал, было более чем двусмысленно, и каждое сальное слово, сказанное про кое-кого из птиц значительно более высокого полёта, невольно принимал на свой счёт, и осадок остался пренеприятнейший. Впрочем, теперь, при взгляде на Женю, со львиной грацией восседающего на подоконнике, это упорно вытеснялось из памяти. Вытеснялось напрочь, сменяемое совсем уже другими мыслями…       — Да, про них, — нетерпеливо бросил Генрих. — Женя… Могу я попросить тебя?       — О чём?       — Разденься, пожалуйста. Походи немножко так. Мне так хочется… видеть тебя сейчас без одежды.       Несколько секунд Женя изучающе и серьёзно смотрел в глаза. Подумалось, что он откажет, а то и рассердится, чего доброго. Глупость, в сущности, просить о таком. Но даже если он подойдёт сейчас, великолепный и грозный, и скажет что-нибудь резкое и справедливое — всё равно, всё равно прекрасен.       — Прикрою я, пожалуй, окно, — кашлянув, проговорил Женя и слез с подоконника, со стекольным дребезжанием захлопнул раму.       Генрих завороженно наблюдал, как, подойдя к дивану, Женя медленно расстёгивает френч, как, скинув его, принимается за исподнюю рубаху, потом за галифе, потом…       — Я заключаю, что подобные разговоры всё же известным образом вдохновили тебя, — хмыкнул он, возясь с пуговицами на щиколотках.       — Нет, — прошептал Генрих. — Меня вдохновил ты. Ничего общего у тебя с той пошлостью, которую я сегодня слышал.       Преувеличенно деловым жестом Женя стянул кальсоны и выпрямился, открыв взору своё стройное, сильное тело. Гордый разлёт плеч, изящные руки, в меру широкую безволосую грудь, мягкий впалый живот, выраженную талию и бёдра, бёдра, стройные, округлые и плавные, пленительные, где каждый изгиб досконально знаком. Едва удержавшись от того, чтобы подойти к нему и потрогать, Генрих вздохнул.       — Походи так, — попросил он ещё раз. — Если тебе не холодно.       — Просто походить? — уточнил Женя.       — Да. Это именно то, что мне сейчас нужно. Самовар не остыл? Давай ещё чаю выпьем. Только ты будь так.       — Остыл, — Женя остановился у стола и картинно на него облокотился, скроив нахально-игривую физиономию. — Но я поставлю его снова.       Внутри точно пробежал разряд тока.       — Нет! — Генрих остановил его жестом ладони и засуетился, роняя кисточки. — Нет, чай потом. Радость моя, умоляю тебя, стой так.       Вскочил, выхватил из шкафа альбом, едва не обрушив стопку набросков, поспешно зачиркал карандашом. Вдохновение, что будто бы решительно отказало в визите на сегодня, стремительно возвращалось.       — Знаешь что, — сосредоточенно проговорил Генрих, с удовольствием прорисовывая Женины плечи.       — А? — Женька поднял голову, выражение ленивой задумчивости на его лице сменилось улыбкой, глаза внимательно и смешливо сощурились, и любимая мордочка его стала совсем милой.       — Мне подумалось сейчас, что никто из тех, кто говорит все эти пакости, не знает и сотой доли того счастья, которое знаю я.       — Ага. А ещё, я уверен, они и на сотую долю не так красивы, как ты. Кажется, пора тебе снова принимать пациентов на дому.       — Пожалуй, ты прав…       На листе плотной белой бумаги появлялся плавный Женин силуэт. И Генрих уже знал, чего не хватает на фоне распахнутого на солнечный бульвар окна, что пока так и бледнело с недописанного этюда.